И я рассказал. Я никогда не принадлежал к числу мужчин, которые привыкли делиться своими переживаниями, но в тот день, сидя с сестрой в дальнем уголке кафе «У Вайолет» над остывающей кленовой булочкой с корицей, я рассказал ей все.

Рассказал, как Элизабет привезла мне ужин.

Глаза Бекки заблестели, но она не стала меня перебивать.

— А я сидел там, — продолжил я, поворачивая чашку с кофе и упорно избегая ее взгляда, — и пытался во всем разобраться. Представляешь, я взрослый мужик, а женщина просто привезла мне поесть, и у меня от этого словно что-то внутри надломилось. Будто ничего более необычного со мной за всю жизнь не происходило. И ведь действительно не происходило. Вот с чем я никак не могу справиться, Бек. — Я заставил себя поднять глаза. — Я не умею позволять другим заботиться обо мне. Я вдруг осознал, что совершенно не представляю, каково это — оказаться по другую сторону.

— Знаю, — тихо ответила Бекка. — Ты ведь всегда первым бросаешься заботиться обо всех остальных. — Ее голос дрогнул. — Ты собирал мне школьные обеды и вкладывал туда маленькие записочки, Мэтт. Помнишь? Ты и сам тогда был почти ребенком. Писал на салфетках дурацкие шутки, чтобы у меня было хоть что-то приятное, чего можно ждать к обеденному перерыву. А я думала, что все старшие братья так делают. И только гораздо позже поняла, что нет. Это был просто ты. Просто мой брат, который решил, что каждый день у меня обязательно должно быть хоть что-нибудь хорошее, даже если ради этого ему придется расшибиться в лепешку. — Она быстро вытерла глаза ладонью, явно досадуя на себя за слезы. — А тебе никто не писал записочек на салфетках. Все то время. Никого не было рядом, чтобы заботиться о тебе так, как ты заботился обо мне. И где-то в те годы ты решил, что желание, чтобы кто-нибудь позаботился о тебе самом, — непозволительная роскошь, без которой вполне можно обойтись. Вот ты и обходился. Год за годом.

Жизнь кафе продолжалась своим чередом. Звенел колокольчик над дверью, Вайолет смеялась над чьей-то шуткой у стойки, вокруг стоял привычный утренний гомон маленького городка, который даже не подозревал, что двое его жителей тихонько разваливаются на части, сидя на фиолетовых стульях в дальнем углу.

— Я записала тебя на этот дурацкий конкурс, — заговорила Бекка, — потому что больше не могла на это смотреть. Не могла вынести мысли, что пройдет еще один такой же год. Я не записывала тебя туда, чтобы свести с Элизабет. Просто знала, что с ней ты обязательно повеселишься. Рядом с этой девушкой невозможно не улыбаться. Хотя… — Она указала на меня вилкой и теперь уже улыбалась сквозь слезы. — Всю славу за ваше счастье я, разумеется, припишу себе. И буду делать это до конца жизни. Я записала тебя на конкурс, потому что хотела, чтобы в твоей жизни появилось хоть что-нибудь, хотя бы одна-единственная вещь, которая принадлежала бы только тебе. Чтобы ты сделал что-то не ради кого-то другого, а просто потому, что это могло бы принести тебе счастье. — Она протянула руку через стол и накрыла мою ладонь своей. Точно так же, как Элизабет сделала это в пикапе. И я вдруг подумал, что эти две женщины ни разу не сговаривались, но каким-то невероятным образом обе догадались поступить одинаково. — А потом ты взял и… Ты ведь влюбляешься в нее! И я просто на седьмом небе от счастья! Потому что ты во всем, за что берешься, выкладываешься на двести процентов, а для нее быть доброй так же естественно, как дышать. И вы обязательно сделаете друг друга счастливыми.

Я рассмеялся, хотя смех получился каким-то надломленным, провел ладонью по лицу и рассказал ей все остальное. То, в чем до сих пор не признавался никому, даже самому себе, пока слова не сорвались с языка и не повисли в теплом, пропитанном ароматом корицы воздухе.

— Я боюсь все испортить, — признался я. — Она ведь… Бек, она столько всего делает. Постоянно занята, вечно переживает, и при этом она просто невероятная. Я… — Я осекся и попытался начать заново. — Я вижу ее. Вижу ту ее сторону, которую она прячет от остальных.

Бекка ненадолго замолчала.

— Ты только что сказал все это вслух. Без запинки, на одном дыхании. — Она сжала мою ладонь. — Мэтт, сам факт, что ты боишься все испортить, — главная причина, по которой у тебя все получится. Знаешь, кто обычно все портит? Те, кто ни разу даже не задумывается о том, что может совершить ошибку. Ты всю жизнь беспокоился обо всех остальных. Если начнешь хоть немного заботиться и о себе, от этого ты не сломаешься. Возможно, именно это тебе и нужно, чтобы наконец почувствовать себя счастливым.

Она дала мне время обдумать ее слова, а затем убрала руку, взяла вилку и принялась за большую половину булочки с корицей. В конце концов, она все еще оставалась моей младшей сестрой, а некоторые вещи никогда не меняются.

— Можно я наконец скажу то, ради чего, собственно, сюда и пришла? — спросила она с набитым ртом. — Раз уж ты сам сделал за меня всю работу и устроил публичное признание в чувствах.