Она припарковалась задом у ограждения и теперь стояла на смотровой площадке, скрестив руки на груди от холода, и смотрела на раскинувшиеся внизу предгорья, которые в вечернем свете окрасились золотом, ржавчиной и янтарем. Клены на дальнем хребте полыхали красным, а над восточным краем мира возвышалась бледная, огромная гора Худ, рядом с которой уже зажглась первая звезда. Кроме нас, на площадке никого не было. Здесь, выше яблоневого сада, слышалось только, как потрескивает остывающий двигатель моей машины, как ветер гуляет в кронах и как где-то далеко внизу по склону одна собака рассказывает другой, как прошел ее день.

Услышав, как хлопнула моя дверь, она обернулась, и я на несколько секунд забыл, как пользоваться собственными ногами.

Она распустила волосы.

Это было первое, что я заметил, прежде чем успел подумать хоть о чем-нибудь разумном, прежде чем закрыл дверь. Все эти месяцы за прилавком она убирала волосы наверх, чтобы не мешались, а сейчас они свободно рассыпались по плечам темно-рыжими прядями, подсвеченными последними лучами солнца, и что-то у меня в груди вдруг затихло, согрелось и замерло — совсем как воздух перед первым снегом.

Она была красивой. Я очень долго запрещал себе употреблять это слово по отношению к ней, предпочитая считать ее забавной, острой на язык и запретной, удерживая на безопасном расстоянии, с которого она не могла причинить мне никакого вреда. Только теперь никакого расстояния между нами не осталось. Она стояла у ограждения в зеленом свитере, с распахнутым пальто, а за ее спиной медленно погружалась в темноту золотисто-ржавая долина, и она была самым прекрасным, что мне доводилось видеть в своей жизни. Это осознание улеглось где-то глубоко внутри, прочно и навсегда, как истина, которую потом уже не получится ни оспорить, ни уговорить себя в нее не верить.

И она нервничала. Вот это меня и добило окончательно. Женщина, которая никогда не лезла за словом в карман, стояла передо мной, теребя край рукава, и смотрела, как я иду к ней по гравию, потому что для нее это тоже было важно. Потому что ей тоже было страшно. Всю дорогу сюда я твердил себе, что должен держать голову холодной, и потерял ее прямо там, на этой усыпанной гравием площадке, глядя на нервничающую женщину в зеленом свитере. И с почти забытым ощущением покоя подумал: назад дороги уже нет. И я не хочу возвращаться.

— Даже не начинай, — сказала она, всматриваясь в мое лицо. — Что бы ты сейчас ни собирался сказать... Я старалась, ясно? Мне можно. И перестань так на меня смотреть.

— Как?

— Вот так. — Она запахнула пальто, но на полпути бросила эту затею. — Ты заставляешь меня нервничать. Лучше помоги мне с ужином, у меня руки замерзли.

Она привезла мне ужин. И это тоже что-то во мне перевернуло, хотя мне понадобилось время, чтобы понять почему.

Я откинул задний борт, и мы превратили кузов в стол — точнее, она обо всем подумала заранее, а мне осталось только таскать. Сложенная скатерть легла поверх ребристого металла. Термос с сидром из фермерской лавки — тем самым, хорошим, который выжали на этой неделе и который все еще пах яблоневым садом, где выросли эти яблоки, мягкий, пряный, с каким-то секретным ингредиентом Донны, о котором она никому не рассказывает. И стеклянная форма под крышкой, которую Элизабет поставила перед нами с застенчивостью человека, приготовившего еду и теперь вынужденного сидеть рядом и смотреть, как другой ее пробует.

— Это просто курица с клецками, — слишком быстро сказала она, снимая фольгу. — Рецепт моей бабушки, ничего особенного. Я вчера готовила на ужин, это просто остатки, а ты говорил... — Она замолчала и с невероятной сосредоточенностью принялась раскладывать еду по мискам. — Ты как-то упомянул, что иногда ешь стоя над раковиной. И, между прочим, Хартфорд, зрелище в моем воображении получилось довольно печальное. Взрослый мужик ест ужин у раковины в темноте, словно последний выживший после какой-то страшной катастрофы. В общем... держи. — Она протянула мне миску и ложку, не поднимая глаз. — Курица с клецками.

Я обхватил замерзшими ладонями теплую миску и какое-то время вообще не мог ничего сказать.

Я не стал рассказывать ей, что со мной произошло, потому что и сам еще не успел разобраться. Я кормил многих. Почти десять лет собирал нам с сестрой обеды, потому что больше это делать было некому. Приносил кофе каждому новичку, который хоть раз плакал на парковке у участка. Я тот самый человек, который приходит с запеканкой, когда у кого-нибудь умирает мать, который знает, какой кофе пьет половина отдела, который замечает, когда шеф пропускает обед, и обязательно что-нибудь ему скажет. Накормить человека — один из немногих известных мне способов сказать то, что я не умею произносить вслух.

Но обо мне так не заботился никто. Ни разу. Не вот так.