Воздух разом вышибло из легких. Сердце ударилось о ребра и, кажется, там и осталось, живот перевернулся, а силы в коленях тихо попрощались со мной, так что его ладонь на моей пояснице из романтической детали мгновенно превратилась в жизненно необходимую опору. Он целовал меня так, словно уход был последним пунктом в списке, до которого он совершенно не собирался добираться, а авария могла подождать своей очереди. Все мое тело одновременно вспыхнуло и стало невесомым — я горела и парила, а все обыденное в этом утре исчезало, словно туман. Его ладонь поднялась к моей челюсти, большой палец лег вдоль скулы, и я привстала на носки, прижимаясь к нему, потому что больше мне просто некуда было деться. Я почувствовала, как он улыбается мне в губы, и холодное утро, запах пропана и гул холодильников на несколько мгновений превратились в самое романтичное место, где мне когда-либо доводилось стоять.

— Долг зовет, — пробормотал он мне в губы.

— Тогда иди и ответь.

— Уже пытаюсь.

Но еще несколько секунд он не двигался.

Я тоже.

— Увидимся вечером, — прошептала я.

Он поцеловал меня еще раз — мягко, словно поставил точку в конце предложения.

— На смотровой. Не опаздывай.

— Даже не подумаю.

Я отпустила его рубашку, неохотно разжимая пальцы один за другим, и разгладила складки, которые сама же на ней оставила. Когда я опустила руку, Мэтт поймал ее и быстро прижался губами к костяшкам пальцев, все это время не сводя с меня глаз.

А потом ушел — вышел из магазина, сел в патрульную машину, включил мигалки и отправился защищать Свитбрайер от происшествия на парковке.

А я осталась стоять в своем пропановом закутке с сердцем, грохочущим как барабан на параде, припухшими от поцелуев губами и улыбкой, с которой надо было срочно что-то делать, прежде чем я рискну показаться на глаза Бекке и Харпер.

К тому времени, как я вернулась к стойке, Бекка и Харпер уже самопровозгласили себя моей личной службой охраны из двух человек, поклялись хранить молчание, приложив руки к сердцу, и успели начать спорить о деталях операции. Харпер считала, что нам надо «просто всем рассказать, это же так мило». Бекка настаивала, что вся прелесть именно в том, чтобы скрываться. В одном они были единодушны: громко и несмотря на все мои возражения заявляли, что предсказали это давным-давно и теперь заслуживают признания своих заслуг.

— Вы никому не можете рассказывать, — в четвертый раз повторила я, складывая стаканчики. — Я серьезно. Ни Ливаю. Ни твоей маме. Ни кружку вязания, ни людям из Wash and Fold, ни тому, с кем случайно разговоритесь в очереди в аптеке...

— Да я никогда.

— Харпер. Ты рассказала половине Мейн-стрит о повышении Гвен еще до того, как Гвен успела закончить рассказывать об этом моей маме.

— Это была хорошая новость. Она должна была распространяться. — Харпер запрыгнула на мою стойку, нарушив одним движением сразу четыре санитарных нормы, и посмотрела на меня так, что вся ее любовь ко мне была написана на лице. — Здесь другое. Это твое. Я — сейф.

Она прижала ладонь к сердцу.

— Исторически слегка протекающий сейф, признаю. Но сейф, который тебя любит. Элизабет. Он смотрел на тебя так, будто ты сама повесила на небо луну, а потом еще вернулась и украсила ее гирляндами. Я никому ничего не скажу. Но я так счастлива за вас двоих, что сейчас расплачусь, так что лучше меня не провоцируй.

И я позволила им все это.

Суету. Заговоры. Заслуги, которых они не заслужили, но все равно с удовольствием себе присвоили.

Я стояла за стойкой, на которой сидела моя лучшая подруга, сестра мужчины, в которого я тайно влюбилась, охраняла мою кассу, запах Донниных буррито наполнял все это светлое утро, и я впервые позволила себе просто побыть той, за кого все вокруг так искренне радовались.

Это было словно учиться дышать немного по-другому.

Страшно.

И хорошо.

Оставалось всего ничего: провести целый фестиваль через следующую часть сезона так, чтобы мое лицо меня не выдало, — а мое лицо ни разу в жизни не сумело сохранить ни одного секрета. Именно поэтому я никогда не выигрывала в карты в нашей семье.

Мы были обречены.

Я понимала это уже тогда, пробивая кому-то лотерейные билеты с улыбкой, от которой никак не могла избавиться, и думая о смотровой площадке в конце дня и о мужчине в патрульной машине где-то на другом конце города, который, наверное, так же по-дурацки улыбается лобовому стеклу.

Мы оба влипли.

Великолепно, пугающе, безнадежно влипли.

Я не могла дождаться вечера.

Глава 18

Мэтт

Она закончила смену раньше меня, так что, когда я поднялся по дороге на гребень, а последние лучи солнца пробивались сквозь пихты медным светом, она уже была там.