Он взял кофе. Его пальцы коснулись моих на стаканчике — намеренно — и задержались на полсекунды дольше необходимого. Весь магазин мгновенно стих и отдалился: стенд с лотерейными билетами, полка с чипсами, гул холодильников, которые только что починил Джонас, — все растворилось, уступив место сухим кукурузным листьям, свету фонаря и лямке его комбинезона, зажатой в моем кулаке...

Пока Бекка, стоявшая в полуметре от нас, не прочистила горло с таким видом, будто прекрасно видела каждую мысль в моей голове.

Вот в чем была проблема.

Во всем этом городе не существовало места, где можно было поговорить наедине. Бекка рядом со мной буквально излучала счастье, Донна гремела противнями на кухне, колокольчик над дверью звенел каждые полторы минуты, а мы стояли на самых публичных нескольких квадратных метрах Свитбрайера и пытались вести разговор, целиком состоящий из вещей, которые нельзя произнести вслух.

— Мэтт, милый, буррито будешь? — крикнула Донна из раздаточного окна, пребывая в блаженном неведении, с тремя сотнями буррито в голове и ни единой подозрительной мыслью в сердце. — Выглядишь уставшим. Возьми один, за счет заведения. Ты там бережешь нашу девочку, и мы тебе за это благодарны.

И снова скрылась среди пара, понятия не имея, что только что взорвала посреди магазина фразу «нашу девочку».

Бекка издала звук закипающего чайника и была вынуждена отвернуться к витрине с сигаретами.

Мэтт наклонился за салфеткой, которая ему совершенно не требовалась, и прошептал так близко, чтобы услышала только я:

— Я хочу увидеть тебя сегодня вечером. Нормально. Не вот так...

Он быстро покосился на демонстративно занятую спину Бекки.

И это подействовало на меня сильнее любых остроумных перепалок.

Он просто это сказал.

Прямо, уверенно, без намеков, без игр, не оставляя мне ничего, что пришлось бы разгадывать или подвергать сомнению по дороге домой: Я хочу увидеть тебя сегодня вечером.

В груди так стремительно забурлило что-то яркое, глупое и огромное, что я едва не рассмеялась вслух посреди собственного магазина. Он думал об этом. Обо мне. И вместо того чтобы ходить вокруг да около, просто пришел и сказал. От этого трепет прокатился по всему телу до самых кончиков пальцев ног.

— Сегодня вечером, — выдохнула я. — После закрытия. На ферме есть смотровая площадка, наверху, по дороге за пасекой. Там гравийный съезд, нет фонарей, и в это время года после темноты туда никто не ездит.

Я принялась поправлять стопку стаканчиков, которая совершенно не нуждалась в поправлении.

— И, Мэтт... можно мы пока никому...

— По-тихому. Да. — Уголки его губ приподнялись. — Я как раз хотел попросить тебя о том же. Не потому, что я не... — Он замолчал. Начал снова, уже тише, только для меня: — Если бы ты захотела, я бы вывесил это огромными буквами на табло перед магазином. Просто не хочу отдавать это всему городу, пока мы хотя бы пять минут не побудем с этим вдвоем.

И вот это добило меня сильнее, чем сообщения. Сильнее, чем его пальцы на стаканчике. Не жар — забота. Он уже подумал о том, как уберечь это хрупкое, только-только зарождающееся между нами чувство, еще до того, как я успела закончить свою просьбу.

— Хорошо, — сказала я. — Секрет. Только наш.

— Наш, — тихо согласился он, и это слово проникло прямо в грудь и уютно устроилось где-то посреди сердца.

Нас обоих спасла его рация.

Она затрещала у него на плече, раздался четкий голос диспетчера: что-то о двух «Бьюиках», которые умудрились сдать задом друг в друга на парковке у хозяйственного магазина. Никто не пострадал, скорость почти нулевая — всего лишь двое пенсионеров, помятый бампер и серьезные разногласия по поводу того, кто виноват. Улыбка исчезла с лица Мэтта, и в одно мгновение вернулся офицер. Он ответил диспетчеру и сообщил, что выезжает.

Потом поставил кофе на стойку, освобождая руки, и посмотрел на меня — и офицер снова исчез.

— Проводишь? — тихо спросил он. Только для меня.

Я вышла из-за стойки. Я кожей чувствовала, как Бекка следит за нами с яростной сосредоточенностью человека, который изо всех сил делает вид, что вовсе не пялится. Я повела Мэтта к двери, но в последний момент свернула налево — в маленький слепой угол возле клетки с пропановыми баллонами, куда камера наблюдения не доставала вот уже три поколения Старлингов. Я знала об этом так же хорошо, как знала, где спрятан запасной ключ и какая половица скрипит.

Он понял мгновенно.

Мэтт прижал меня к стене в этом укромном уголке, уже положив ладонь мне на поясницу, а я ухватилась за его предплечья там, где были закатаны рукава. И едва мы скрылись из поля зрения, он поцеловал меня так, словно с того самого лабиринта ни о чем другом и не думал, — медленно, уверенно, совершенно никуда не торопясь, хотя рация по-прежнему негромко бормотала у его плеча, его ждал дорожный инцидент, а всего в нескольких метрах от нас весь город покупал лотерейные билеты и буррито на завтрак.

Мне хватило примерно двух секунд, чтобы полностью рассыпаться.