Я узнал голос еще до того, как обернулся. Его знал весь Свитбрайер. Обычно он звучал в Stop & Go, городском магазине при заправке, чей кофе помогал мне не клевать носом на большинстве смен. Там к покупкам прилагались непрерывные комментарии, пресечь которые руководство — то есть она сама — еще ни разу не сумело.

Рядом со мной стояла Элизабет Старлинг в темно-зеленом платье, с двумя бокалами чего-то игристого в руках. Она была миниатюрной, но ее яркий характер об этом, похоже, никто не предупредил: не заметить ее было невозможно. Я видел ее тысячу раз. За прилавком, во фланелевых рабочих рубашках с закатанными до локтей рукавами, с темно-каштановыми, отливающими рыжиной волосами, собранными в привычный пучок и закрепленными ручкой. На другом конце парковки, когда она щурила зеленые глаза на какого-нибудь завсегдатая, вздумавшего поспорить с ней о цене на бензин. Однажды — за просмотром записей с камер наблюдения, которые помогли мне защитить сестру. Об этом я не забыл и не собирался забывать. Я знал ее лицо так, как знаешь лицо человека, за которым наблюдал годами: веснушки, подвижные брови, зеленые глаза, которые ничего не упускали и вечно смотрели так, будто она вот-вот над тобой рассмеется. Я всегда считал ее красивой. Тут ничего нового.

А вот все остальное было внове. Волосы больше не были убраны в пучок — они свободно рассыпались по плечам, и я впервые видел, как в свете гирлянд в них переливаются рыжие и темно-каштановые оттенки. Платье. Обнаженные плечи. Те же зеленые глаза, которые в темноте смотрели на меня с неожиданной нежностью. Я видел ее тысячу раз, но сегодня впервые не мог заставить себя отвести взгляд.

— Элизабет.

— Офицер Хартфорд. — Не спрашивая, она протянула мне один из бокалов, а взамен взяла в заложники мое теплое пиво и поставила его на стол позади нас, словно изымала улику. — У меня есть несколько вопросов по поводу того, чем вы сейчас занимаетесь.

— Наблюдаю за праздником.

— Охраняешь праздник. — Она повернулась спиной к огонькам и посмотрела на меня так, как обычно смотрела на кассовую ленту, когда не сходилась выручка. — Это разные вещи. В одном из этих случаев человек получает удовольствие. Угадаешь, в каком?

— Я получаю удовольствие.

— Ты стоишь в стойке «вольно» с напитком, который не пьешь, на равном расстоянии от обоих выходов.

Я посмотрел на нее. Она смотрела в ответ с совершенно неприличным самодовольством.

— Выход один, — сказал я. — Боковую калитку заедает.

— Боже мой, — с восторгом произнесла она. — Ты все-таки проверил.

Музыканты заиграли что-то медленное. На танцполе пары прижались друг к другу. Моя сестра положила голову мужу на грудь и закрыла глаза. Она светилась тем самым счастьем, которое я годами пытался оградить от всего на свете, лишь бы уберечь ее. А оказалось, от меня требовалось только открыть калитку и выпустить сестру наружу. Черт.

— Потанцуй со мной, — сказала Элизабет.

Я повернулся к ней.

— Что?

— Мы на свадьбе. Музыка есть. Ноги у тебя работают — я видела, как они несли тебя по моей парковке за магазинным воришкой. Честно говоря, прямо как в кино. Потанцуй со мной, Мэтт.

Я подумывал отказаться. Мне нельзя было покидать пост. Нужно было следить за выходами. У меня было теплое пиво, бокал чего-то игристого и давнее правило насчет вечеринок: посещать их с тем же настроем, что и судебные заседания по дорожным нарушениям.

Но она уже поставила свой бокал рядом с моим и протянула руку, приподняв бровь. За ее спиной сияли огоньки, я смотрел на ее красивое лицо и совершенно не мог собраться с мыслями, а потом услышал собственный голос:

— Один танец.

— Конечно, — ответила она тоном женщины, которая соглашается на условия, даже не собираясь их соблюдать.

Ее ладонь была теплой. Вот что я первым делом выяснил на танцполе: от Элизабет Старлинг исходило тепло, словно внутри у нее была печка, которую остальным из нас при рождении не выдали. Макушкой она не доставала мне до подбородка, и, чтобы положить вторую руку мне на плечо, ей пришлось потянуться. Она проделала это без лишних церемоний и повела нас в медленный поток танцующих пар, будто делала так уже сотню раз. Я положил ладонь на изгиб ее талии — осторожно, как делал все в своей жизни, — и принял профессиональное решение не думать о том, как хорошо моя рука там лежит.

— Видишь? — сказала она. — Это называется развлекаться. Я понимаю, у тебя первый раз. Дыши, и все получится.

— Я и раньше развлекался.

— Назови хоть один случай. — Теперь она смотрела на меня снизу вверх с широкой улыбкой, уверенная, что подловила, и хуже всего была затянувшаяся пауза, пока я пытался припомнить хоть что-нибудь.

— В 2019 году было барбекю, — наконец выдавил я, сгорая от стыда. Зачем я это сказал? Почему я вечно не находил слов, когда разговаривал с ней?