Я не спала. Лежала под бабушкиным одеялом и снова и снова прокручивала случившееся, совершенно не собираясь останавливаться: как его ладони легли мне на лицо, какой звук он издал, тот самый миг, когда решил, что с него хватит позволять мне отшучиваться от собственных чувств.

Я умею справляться со всем, что передо мной ставит жизнь. Дайте мне кризис, расписание, фестиваль, семью — я рассортирую все по коробкам, подпишу каждую и буду управлять всем этим хозяйством после трех часов сна. Но вот для этого, пока я лежала в два часа ночи и улыбалась темному потолку, никакой коробки у меня не было. Это поселилось где-то в груди еще посреди того лабиринта и явно не собиралось съезжать — огромное, теплое и слегка пугающее чувство, занявшее все пространство, которое я обычно оставляла свободным для переживаний из-за всякой случайной фигни.

Я все ждала, что тревога вернется и вытеснит его.

И именно это меня пугало.

Тревога не возвращалась.

А значит, это было сильнее моей защиты. А защита у меня, между прочим, отличная.

Поспать мне удалось часа четыре. Когда я наконец сдалась и спустилась варить кофе, выглядела я как женщина, которая либо влюбилась, либо чем-то заболела. А к десяти мне нужно было быть в Stop & Go, где находился ровно один человек на всем белом свете, способный с двенадцати метров отличить одно от другого.

Когда я вошла, Бекка стояла за моей кассой. Она подняла глаза и сразу все поняла.

И это было хуже всего — сначала она вообще ничего не сказала. Просто смотрела, как я захожу с термокружкой и всем тем, что творилось у меня на лице, а судя по тому, что я видела в зеркале заднего вида по дороге сюда, творилось там немало. И медленно-медленно улыбнулась, словно солнце вставало над полем боя.

— Доброе утро, — подозрительно любезно произнесла она.

— Не надо.

— Я ничего не сказала.

— Ага, зато у тебя все лицо говорит. — Я убрала сумку под стойку и попыталась, абсолютно безуспешно, придать лицу выражение женщины, которая ночью спала. — Бекка. Я тебя умоляю. Можно у меня будет нормальное утро?

— Конечно, — ответила она. — Абсолютно нормальное утро. Два совершенно нормальных человека. Один из которых вчера до самого закрытия держал моего брата у себя в кукурузном лабиринте.

Большим пальцем она сорвала крышку с рулона четвертаков, нарочно не торопясь и явно наслаждаясь каждой секундой.

— Знаешь, к чему я все время возвращаюсь мыслями? Весь город смотрел конкурс костюмов. Мы все видели, как ты прикалывала к нему эту розетку — кстати, очень профессионально, никаких замечаний к процессу прикалывания, все безупречно, — а потом вечер закончился, и все разъехались по домам. Все.

Она стала по одной складывать монеты в кассу, не сводя с меня глаз и явно ожидая реакции.

— Кроме тебя. И него. И вы остались вдвоем. Одни. В кукурузном лабиринте. В темноте.

— Мы проверяли, что внутри никого не осталось. Это требование безопасности.

— М-м-м. — Она подняла глаза. — А сегодня утром ты стоишь тут и улыбаешься полу так, словно что-то выиграла.

— Здесь свет яркий.

— Здесь не бывает ярко. Тут одно окно, и оно выходит на север.

Меня спас колокольчик над дверью: зашел какой-то строитель за энергетиками и сэндвичем. Я рассчитала его с бодрой, профессиональной приветливостью женщины, которая совершенно точно не думает ни о чьих губах. Бекка отстала, потому что покупатели продолжали заходить, начинался утренний наплыв, а священное перемирие на время утренней запары соблюдала даже она.

И тут в кармане фартука завибрировал телефон, а я совершила катастрофическую ошибку — посмотрела на экран.

Мэтт: Доброе утро. Надеюсь, ты поспала. Я — почти нет. И ни о чем не жалею.

А потом, прежде чем я успела взять лицо под контроль, пришло второе сообщение.

Мэтт: Я все думаю о том, какой ты была вчера. Ты красивая, Элизабет. Просто хотел, чтобы ты знала это перед началом дня.

Я не из тех женщин, которых легко выбить из колеи. Но, стоя за кассой и читая «Ты красивая, Элизабет», я почувствовала, как жар заливает лицо до самой линии волос. Я ничего не могла с собой поделать — стояла и улыбалась телефону так, словно он только что вручил мне выигрышный лотерейный билет, а в груди разливалось что-то огромное и теплое, совершенно мне неподвластное.

— О-О-О, — протянула Бекка.

Я подпрыгнула.

Правда подпрыгнула, чуть не выронила телефон и в последний момент прижала его к фартуку, чем сделала только хуже — типичная неловкость человека, которого поймали с поличным.

— Ничего, — выпалила я. — Ничего такого. Это Джун. По поводу одного поставщика.

— Поставщика.

Бекка окончательно забыла про четвертаки. Теперь она сияла от удовлетворения.

— И ты так улыбаешься из-за поставщика? Элизабет. Твое лицо. Я знаю тебя с детства и ни разу в жизни не видела у тебя такого лица. Это не лицо женщины, которой написал поставщик. Это...

Она выпрямилась, указала на меня пальцем и заговорила восторженным шепотом: