— Ты не знал, — тихо повторила она, словно пробуя эти слова на вкус.

— Не знал. — Я убрал выбившуюся прядь с ее щеки и оставил большой палец у линии челюсти, потому что теперь мог. Потому что мне было позволено. — Я влюблялся в тебя с того самого танца на свадьбе моей сестры.

Два месяца я сопротивлялся этой фразе — выдавал себе ее по капле, спорил с ней, отказывался признавать правдой, — и, произнеся наконец вслух, позволил ей стать правдой. Облегчение от этого разлилось по мне, словно тепло по замерзшим рукам.

— Просто я не понимал, как это называется, пока ты не позволила мне сесть рядом с тобой прямо в грязь. Вот тогда все и случилось. Ты впустила меня до конца, и все. Я пропал.

Она издала звук, наполовину похожий на смех, наполовину — на всхлип, и уткнулась лицом мне в грудь. Я обнял ее обеими руками и крепко прижал к себе, а поверх копны ее растрепанных распущенных волос посмотрел за кукурузу, на гору, белую и терпеливую, возвышавшуюся над всей спящей долиной, и наконец понял, чем на самом деле было то обещание. Не стеной вокруг моей жизни. Стеной вокруг ее отсутствия — тем, что заставляло меня стоять у порога каждой теплой комнаты в этом городе, придерживать для других дверь и смотреть внутрь. И я понял с такой ясностью, с какой редко что-либо понимал в жизни: с меня хватит стоять снаружи собственной жизни и заглядывать в нее. Ради этой женщины я войду до конца и позволю двери закрыться за моей спиной.

— Это все ужасно усложняет, — пробормотала она мне в рубашку.

— Знаю.

— Ты мой участник. Я организую фестиваль... И, если ты вдруг не понял, ты мне тоже нравишься.

Что-то в моей груди распахнулось настежь, и руки сами крепче сжались у нее на спине. Я успел подготовиться ко множеству вариантов того, чем мог закончиться этот вечер в лабиринте. Но к тому, что мои чувства окажутся взаимными, я не позволял себе готовиться вообще, и это одним махом выбило почву из-под всего моего самообладания.

— Я надеялся, — признался я. — Рад, что не зря.

— Твоя сестра станет совершенно невыносимой. Это же она записала тебя на конкурс. Теперь до конца наших дней она будет приписывать себе все заслуги...

— Ага. Будет. Тут даже сомнений нет.

Элизабет отстранилась ровно настолько, чтобы как следует на меня посмотреть, и уголки ее губ поползли вверх. Я понял, что она снова не удержится от шутки, и обнаружил, что меня это совершенно не раздражает.

— Я просто хочу официально зафиксировать, Джонни, — произнесла она, а смех уже пробивался сквозь каждое слово, — что думала об этом поцелуе гораздо дольше, чем когда-либо признаюсь тебе или кому-нибудь еще, и представляла его с совершенно непрофессиональным уровнем подробностей, но ни в одной-единственной версии мужчина не был увешан мешочком с фетровыми яблоками.

— Ты сама выбрала костюм.

— У меня безупречный вкус, и это было лучшее решение в моей жизни, — заявила она, беспомощно улыбаясь мне снизу вверх. Обе ее руки по-прежнему лежали на мне, одна снова сжала воротник моей рубашки. — Иди сюда, офицер Эпплсид.

Я уже собирался выполнить просьбу, но сначала одним пальцем приподнял ее подбородок, заставляя посмотреть мне в глаза.

— Элизабет.

— Что?

— Фонарь еще горит, — сказал я, — и мне очень хочется поцеловать тебя еще раз, прежде чем мы его погасим. А у тебя наконец закончились все шутки, и я решил считать это самым романтичным событием в моей жизни.

Она рассмеялась, и этот смех взлетел вверх, растворяясь среди кукурузы, холода и звезд.

А потом она перестала смеяться.

Посмотрела на меня, и на ее лице не осталось ничего, кроме правды о том, что она чувствовала, — открытой, ничем не скрытой. Элизабет привстала на носки и на этот раз поцеловала меня первой.

Медленно. Уверенно. Без шутки перед этим и без шутки после. Ее ладони скользнули вверх и легли по обе стороны моего лица — точно так же, как минуту назад мои лежали на ее, только теперь нежно, осознанно, словно она отвечала на вопрос, который я задал на языке, не требовавшем от нас обоих ни единого слова. Я заключил ее в объятия, ответил на поцелуй и почувствовал, как последняя осторожная, настороженная, наглухо запертая часть меня наконец затихла.

Мы еще долго не гасили фонарь там, в самом центре лабиринта, пока гора стояла над нами на страже, а все остальное — сложное, невозможное, прекрасное — терпеливо ждало нас на краю поля, чтобы мы наконец вернулись и вдвоем придумали, как все это удержать.

Глава 17

Элизабет

Меня и раньше целовали. Много раз. Вполне хорошие мужчины, вполне приятно. Но ни один из этих поцелуев еще не заставлял меня лежать без сна в два часа ночи с сердцем, которое металось в груди, словно птица в клетке, улыбаться темному потолку и гадать, что же мне теперь, черт возьми, с собой делать.