— Это мой брат. Это лицо «мне написал твой брат». Мэтт тебе написал, да?

— Это поставщик...

— Покажи телефон.

— Нет.

— Покажи мне телефон, Элизабет Энн. А ну доставай. Дай сюда.

— Не смей называть меня по второму имени. Только бабушке разрешено называть меня по второму имени...

Я смеялась, а это было фатальной ошибкой, потому что невозможно убедительно что-либо отрицать, когда смеешься. Бекка уже обходила стойку, а я подняла телефон над головой, словно мы снова были детьми.

И ровно в самый неподходящий момент звякнул колокольчик над дверью.

Мы обе замерли.

А потом одновременно развернулись, будто заранее отрепетировали этот номер.

Это был Мэтт.

Входя, ему пришлось слегка пригнуть голову; из-за его широких плеч дверной проем всегда казался на размер меньше, чем нужно. Он был в форме. И то теплое, головокружительное чувство, которое всего мгновение назад вызвали его сообщения, не остыло — оно удвоилось. Желудок ухнул куда-то сквозь пол. Жар пополз вверх по шее раньше, чем я успела приказать ему остановиться, и за один вдох я забыла, что держу телефон над головой, что моя лучшая подруга наполовину перевалилась через стойку и что вокруг вообще-то целый магазин. Остался только он, заполнивший собой дверной проем в этой чертовой форме: широкие плечи, спокойный взгляд и челюсть, о которой я думала глубокой ночью. А моя собственная челюсть внезапно перестала работать — ни одного слова, мозг полностью отключился.

Он окинул взглядом нас обеих — меня с по-прежнему поднятым телефоном, Бекку, уже наполовину обошедшую стойку, обеих раскрасневшихся и застигнутых врасплох, — и по его лицу быстро промелькнуло несколько эмоций: удивление, затем вспышка чистейшего чувства вины, а потом осторожная невозмутимость мужчины, который решил вести себя нормально и уже с треском проваливал эту задачу.

Умный человек оценил бы обстановку и отступил.

Мэтт Хартфорд был умным человеком, но отступать не стал, потому что совершенно очевидно пришел сюда по одной-единственной причине.

Из-за меня.

Стоящей у стойки и красной как помидор.

— Доброе утро, — сказал он.

Мне.

Только мне.

И это единственное слово, пролетевшее мимо его сестры и всего этого яркого утра, чтобы попасть точно в меня, прошло насквозь, словно теплая ладонь сомкнулась вокруг сердца.

Прозвучало оно примерно на три градуса теплее, чем мужчина обычно здоровается со случайной сотрудницей Stop & Go, и голова Бекки тут же завертелась между нами, словно она следила за теннисным матчем.

— Офицер Хартфорд, — произнесла я, и на втором слоге мой голос самым натуральным образом дал трещину — отчетливую, слышимую, унизительную, — а уголок его рта тут же пополз вверх. — Кофе?

— Пожалуйста.

Я направилась к кофейнику. Мне срочно требовалось чем-нибудь занять руки, лицо и вообще все предательское тело. Я налила ему кофе — большой стакан, черный, никаких вопросов, никаких отклонений от привычного, ритуал, установившийся с тех пор, как он начал брать кофе здесь, а не у Вайолет. Вот только сегодня рука, державшая кофейник, была не совсем твердой.

Мы оба это заметили.

И оба не сказали ни слова.

— Насыщенный вчера был вечер, — сладким голосом произнесла Бекка в повисшей тишине, обращаясь как будто ко всей комнате. — Фестиваль. Столько событий. Лабиринт.

Она выдержала паузу, наблюдая за братом.

— И такая убедительная победа в конкурсе костюмов. Очень тобой горжусь. И твоей маленькой кастрюлькой.

Мэтт, который до этого изучал стойку с жвачкой с сосредоточенностью человека, от чьего выбора между мятной и перечной зависит вся его дальнейшая жизнь, прочистил горло.

— Бекка.

— Я просто поддерживаю беседу.

— Ты устраиваешь спектакль.

Он переместил вес с одной ноги на другую. Зацепил большой палец за ремень. Вытащил его. Взял пачку жвачки и положил обратно.

Мужчина, который в принципе не имел привычки суетиться, сейчас ерзал, как школьник, вызванный к директору.

— Спектакль? В тихом магазине? В разговоре с родным братом? Который пришел за кофе, хотя на участке получает его бесплатно.

Она говорила легко, но глаза сияли, а под всеми подколами пряталось что-то мягкое, счастливое и почти готовое расплакаться.

Она уничтожала меня, потому что радовалась.

Видимо, семейная черта Хартфордов. Я постепенно знакомилась со всем набором.

Кончики ушей Мэтта покраснели. Я никогда раньше такого не видела — ни когда он в проливной дождь сражался с сорванным с крыши сарая брезентом, ни когда стоял перед всем городом с чугунной кастрюлей на голове. Но стоило младшей сестре сделать одно ласковое замечание, как мужчина покраснел до самых ушей и внезапно обнаружил нечто невероятно интересное на полу.