Обе ее руки взлетели одновременно и вцепились в меня: одна сжала ткань рубашки у меня на груди, другая крепко ухватилась за лямку комбинезона и потянула меня вниз, к себе, словно весь сезон ждала разрешения и только сейчас наконец сама себе его дала. Тихий беспомощный звук, сорвавшийся с ее губ прямо в мои, разбил что-то внутри меня — то, что я годами держал под замком и на засове. Она отвечала на мой поцелуй так, словно хотела этого ничуть не меньше и не меньше времени, чем я, привстав на носки, чтобы дотянуться до меня, не желая отпускать, отдавая мне все, что получала сама, и еще больше.

Я обхватил ее рукой за талию, приподнял и притянул к себе, и она подалась без малейшего колебания, охотно, словно именно там и хотела оказаться. Шапка слетела с ее головы и упала куда-то в темноту, наконец выпустив на свободу все эти темно-рыжие волосы. Ладонь, до этого сжимавшая мою рубашку, скользнула вверх по шее, зарылась в волосы и потянула, а вторая так и не отпустила лямку, словно Элизабет нашла во мне опору, которую не собиралась отдавать. У моих губ вырвался низкий звук, за который я бы наверняка смутился, останься у меня хоть крупица достоинства, но ее не осталось. Она забрала все. И пусть забирает.

Она была со вкусом сидра и холодного воздуха и чего-то еще, принадлежавшего только ей, а ее тело подходило к моему так идеально, словно мерки снимали заранее, словно каждый изгиб был создан, чтобы совпасть со мной. Осторожный мужчина, которым я был всю свою жизнь, перестал существовать между одним вдохом и следующим, и в кукурузе остался только этот миг: ее мягкие, настойчивые губы под моими, ее жадные руки на мне, ее тепло — единственное, что имело значение во всем октябрьском холоде, и то, как она снова и снова углубляла поцелуй, словно хотела его так же давно и сильно, как я, просто всегда умела лучше это скрывать.

Сначала я целовал ее медленно, а потом — уже совсем не медленно. Целовал, пока из нас обоих не исчезли шутки, страх и вся осторожная настороженность, которой мы так долго друг от друга прикрывались, пока ее пальцы не сжались в моих волосах и из горла снова не вырвался тот тихий звук, который я почувствовал всем телом.

Когда она задрожала, я прижал ее крепче и почувствовал, как ее губы растянулись в улыбке у моих, и я готов был простоять в этом кукурузном лабиринте, целуя Элизабет Старлинг, пока первый настоящий мороз не свалит нас обоих прямо там, где мы стоим, и весной нас не найдут все еще обнимающими друг друга.

Когда мы наконец оторвались друг от друга, далеко никто не отстранился.

Я опустил лоб к ее лбу, и мы так и остались стоять в тусклом свете, дыша одним воздухом, оба совершенно не в состоянии прийти в себя. Одна ее рука по-прежнему сжимала лямку моего комбинезона, словно Элизабет забыла, что эта рука вообще-то принадлежит ей. Вторая лежала у меня на груди, прямо над сердцем, которое колотилось так, будто я только что бегом преодолел весь лабиринт. Я знал, что она это чувствует, и мне было все равно. Более того, какая-то совершенно новая часть меня этому радовалась. Пусть чувствует. Пусть знает, что именно она со мной сделала. Ее губы припухли от поцелуев, глаза были закрыты, а на лице застыла мягкая, ошеломленная улыбка без единой шутки за ней. Такой беззащитной я ее еще никогда не видел.

— Ты обещал, — наконец сказала она, все еще задыхаясь и не отстраняясь от меня ни на сантиметр.

Желудок мгновенно ухнул вниз, потому что она была права. Я дал это обещание намеренно, скрепил его рукопожатием, поставил на кон единственное, чем никогда не рисковал, — свое слово, — и только что нарушил его, целуя ее посреди кукурузного поля. На полсекунды чувство вины было холодным и совершенно настоящим. А потом я по привычке проверил, есть ли во мне сожаление, как проверяю замок, и обнаружил, что место, где оно должно было находиться, пусто. Я нарушил свое слово и никак не мог заставить себя об этом пожалеть. Потому что истина пришла разом. Это обещание с самого начала было невозможно сдержать. Я уже падал, когда его давал. Нельзя удержаться за чертой, если ты уже стоишь по другую ее сторону.

— Знаю, — сказал я.

— Ты пожал мне руку. Посмотрел прямо в глаза и сказал, что, если даешь обещание, всегда его выполняешь. Ты заставил меня тебе поверить, Хартфорд...

— Я не знал, что лгу, — сказал я и поцеловал ее в уголок губ, где уже пыталась появиться улыбка. — Честно. Я пожал тебе руку и искренне верил каждому своему слову, потому что тогда еще понятия не имел, что уже начал к тебе чувствовать. Я убеждал себя, что ты просто нравишься мне чуть больше, чем было бы удобно. — Я отстранился ровно настолько, чтобы видеть ее лицо и убедиться, что она смотрит на меня, когда я скажу остальное. — Оказалось, все уже зашло гораздо дальше. Просто я сам еще этого не понял.

Я скорее почувствовал ее смех, чем услышал — короткий, удивленный выдох теплом коснулся моих губ. Она слегка отстранилась, чтобы внимательно всмотреться в мое лицо. Глаза у нее сияли, в них застыло потрясение, а улыбка наконец вернулась полностью.