Поэтому я не двинулся. Не отвел от нее глаз. Но все равно позволил ей увидеть все, потому что больше не хотел скрывать своих чувств и устал от самого желания их прятать.

— Последний обход после закрытия. — Она вдруг выпрямилась, снова став деловой и сияющей, словно маяк, который успел вернуть луч на место прежде, чем кто-нибудь заметил, что свет погас. Но голос у нее все-таки слегка дрогнул, и мы оба это услышали. — Мне понадобится помощь: пройтись по лабиринту после того, как закроем ворота. Проверить, не потеряли ли мы там кого-нибудь.

Она уже пятилась обратно в толпу, туда, где можно было спрятаться в спасительном шуме, но продолжала смотреть мне в глаза — на секунду дольше, чем требовали ее слова.

— Я могла бы попросить еще человек двенадцать, Хартфорд. Но прошу тебя. Не уходи до закрытия.

— Я и не собирался, — ответил я.

Она улыбнулась, развернулась и растворилась в своем фестивале, а я остался стоять у ворот со стаканчиком остывающего сидра в руке, отсчитывая минуты до закрытия, словно человек, который смотрит, как догорает зажженный фитиль.

Глава 16

Мэтт

Последние машины уехали около десяти.

— Ты проверяешь северную половину, — деловито сказала Элизабет, не совсем глядя на меня. — Я возьму южную. Встретимся в центре, убедимся, что внутри никого не осталось, и пойдем.

— Принято.

Мы вошли в лабиринт с противоположных концов. Гирлянды, протянутые над верхушками кукурузы, заливали проходы мягким теплым светом, и я методично проверял свою половину, негромко спрашивая в каждом тупике:

— Есть тут кто-нибудь?

Никого я не нашел. Только кукуруза, холод, мое дыхание, серебрившееся облачками в свете гирлянд, и звезды — резкие, яркие, рассыпанные по всему небу над полем.

Всю дорогу к центру я спорил сам с собой.

По всем моим меркам это была плохая идея. Элизабет управляла фестивалем, от которого зависело будущее всей ее семьи. Последнее, что ей сейчас было нужно, — мужчина, который вообще-то должен был всего лишь участвовать в ее конкурсе, а вместо этого еще сильнее усложнял ей жизнь. Уже несколько дней я составлял список причин, пополняя его поздними ночами, когда не мог уснуть, и каждая причина в нем была веской, разумной и совершенно справедливой.

И ни одна не выдержала вида Элизабет, идущей ко мне сквозь кукурузу.

Потому что где-то под всеми этими тщательно выстроенными доводами я наконец понял одну истину, на которую до сих пор не хватало смелости посмотреть прямо: проблема никогда не заключалась в том, что я хотел ее. Проблема заключалась в том, что я мог прожить остаток своих дней так же, как прожил первую их часть, — стоя на краю теплой комнаты, придерживая дверь для всех остальных, наблюдая за чужим счастьем через окно, снаружи которого неизменно оставался сам, и ни разу не решившись войти.

Мы добрались до центра одновременно.

В середине лабиринта была небольшая круглая поляна — открытое пространство, со всех сторон окруженное стенами кукурузы. На столбе висел один-единственный фонарь, маленький, золотистый, горевший ровным светом. Выйдя к нему каждый из своего прохода, мы оба остановились.

— Пусто, — сказал я.

— Ага, — согласилась она.

И никто из нас не двинулся.

Она посмотрела на меня, и улыбки на ее лице уже не было. Из-под шапки выбилась темно-рыжая прядь и легла на щеку, и мне так сильно захотелось ее убрать, что рука действительно приподнялась, прежде чем я успел себя остановить. Мы стояли близко. Каким-то образом снова оказались рядом, даже не решая этого, как происходило с нами постоянно. Я видел, как в холодном воздухе между нами смешивается наше дыхание — тонкий серебристый туман в свете фонаря, — и заметил тот самый миг, когда Элизабет тоже поняла, насколько мы близко: ее взгляд опустился к моим губам и снова поднялся к глазам, дыхание стало поверхностным, и она потянулась за шуткой.

Теперь я уже знал этот прием наизусть. Шутка, уход от ответа, быстрая легкая реплика, за которую она хваталась всякий раз, когда происходящее подбиралось слишком близко к ее настоящим чувствам. И желание лишить ее этого спасения — всего один раз, просто чтобы увидеть, кто она такая под всеми этими шутками, когда спрятаться больше негде, — было самым безрассудным порывом, который я испытывал за много лет.

Я не собирался позволять ей отшутиться.

Только не в этот раз.

— Знаешь, — начала она быстро и легко, чуть задыхаясь, — самое смешное в кукурузном лабиринте ночью то, что, по статистике, это самое вероятное место во всем Орегоне, где можно потерять...

Я ее поцеловал.

Обхватил ее лицо обеими ладонями и поцеловал, не дав закончить шутку.

На один удар сердца она замерла. Всего на один — той особенной неподвижностью, когда вместе с ней словно задержала дыхание вся холодная ночь, когда я успел подумать, что понял все неправильно, успел почувствовать, как земля начинает уходить из-под ног...

А потом она раскрылась мне навстречу.