И все это время я наблюдал, как Элизабет умудряется руководить происходящим сразу из всех точек одновременно. Под рабочими прожекторами она будто светилась — с планшетом, в вязаной шапке, с улыбкой для каждого, кто проходил мимо, — центр, вокруг которого вращалось все это огромное колесо. За вечер она раз двенадцать ловила мой взгляд через толпу. И каждый раз сердце в груди переворачивалось, словно двигатель, который наконец схватил; каждый раз я приказывал ему успокоиться, и каждый раз оно меня игнорировало.

Около девяти она наконец добралась до меня.

Она пробиралась в мою сторону минут двадцать — я все это время за ней наблюдал, видел, как каждые несколько шагов ее кто-нибудь перехватывал: одному нужен был браслет, другому — возврат денег, третьему требовалось вынести окончательный вердикт по поводу потерянной варежки. Наконец Элизабет появилась у моих ворот, слегка запыхавшаяся, с раскрасневшимися от холода и беготни щеками, двумя бумажными стаканчиками сидра и выражением лица, которое она изо всех сил старалась сделать непринужденным.

— Подкрепление, — сказала она и протянула мне один стаканчик. — Согреешься.

Наши пальцы встретились на теплом стаканчике — ее были холодными после нескольких часов на улице. Она не убрала руку.

Я тоже.

И мы простояли так чуть дольше, чем требовалось для простой передачи сидра, держась вдвоем за один стаканчик, словно пара подростков.

— Ты уже несколько часов безвылазно стоишь на этом посту, Хартфорд. Люди скоро решат, что ты теперь здесь работаешь.

— Бывают места и похуже. — Я забрал стаканчик. — Сидр неплохой. Компания тоже. Временами.

— Временами. — Она прижала ладонь к груди, изображая смертельную обиду, и прислонилась бедром к ограждению, устроившись с другой его стороны. Теперь она стояла так близко, что я видел огоньки, отражавшиеся в ее глазах, и веснушки, ярче проступившие на носу от холода. — Между прочим, я отличная компания. Просто сегодня меня на всех не хватает — желающих получить кусочек меня много, а тут еще целый фестиваль требует внимания.

— Я заметил. — И тогда я позволил себе посмотреть на нее по-настоящему — весь вечер я выдавал себе это удовольствие строго дозированно. — Ты управляешь всем этим фестивалем так, будто тебе это вообще ничего не стоит. Сотни людей, и каждый уходит домой с ощущением, что о нем позаботились, будто весь этот вечер устроили специально для него. — Я покрутил стаканчик в ладонях. — И я все думаю, кто делает то же самое для тебя. Кто заботится о женщине, которая заботится обо всех остальных?

Вот тут я ее поймал.

Я увидел, как легкий ответ, который она уже собиралась выдать, растворился у нее на языке, как она притихла, а улыбка сменилась чем-то более мягким и куда более опасным. Несколько секунд Элизабет просто смотрела на меня, и казалось, весь шум фестиваля отступил от этих шестидесяти сантиметров холодного воздуха между нами.

— Это не... — начала она и замолчала. Потом попробовала снова, уже тише: — Меня никто никогда об этом не спрашивал.

— Я спрашиваю.

Лампы над нами тихо гудели. В полуметре от нас кто-то спросил, где туалеты, и я ответил, не отводя от нее глаз. Элизабет тихо, почти беспомощно рассмеялась, сжала губы и посмотрела на меня так, словно что-то решала — или изо всех сил старалась не решать. Ее взгляд опустился к моим губам. Снова поднялся к глазам. Все напряжение, копившееся между нами целую неделю, натянулось до предела, словно струна, которую достаточно было задеть пальцем.

— Пей свой сидр, — тихо сказала она, ни на что не показывая, — Джонни.

И клянусь, она подалась ко мне через ограждение на пару сантиметров, прежде чем успела себя остановить.

— Элизабет...

После ее имени мне нечего было сказать. Я произнес его так, будто собирался продолжить фразу, но никакой фразы не существовало — только ее имя на моих губах и простое, первобытное желание обладать ею.

На танцполе на свадьбе моей сестры, в зеленом платье, она спросила меня, чего я хочу, и этот вопрос проник в такое место внутри меня, куда я никогда не заглядывал, оставив меня стоять там ни с чем: пустая комната за пустой комнатой, и нигде во всем доме ни одного ответа. Я так и не забыл, каково это — когда тебя об этом спрашивают. И теперь видел, как то же самое отражается на ее лице: легкий ответ растворяется на языке, защита поднимается на долю секунды позже, чем нужно, и не успевает скрыть, что за ней ничего нет.

Тот же самый вопрос, который когда-то задала мне она, только теперь обращенный к ней. Чего ты хочешь? Кто заботится о тебе? Кто ты, когда не приходится держать на себе всех остальных? Я спросил потому, что именно она научила меня: такие вопросы вообще можно задавать. И потому, что сильнее, чем чего-либо за очень долгое время, я хотел сам стать ответом.

Все осторожные правила, из которых я выстроил свою жизнь, разом умолкли. Я мог поцеловать ее прямо там, перед прессом для сидра и половиной города, и остановила меня лишь последняя упрямая частица того человека, которым я был раньше, — того, кто понимал: она не захочет, чтобы наш первый поцелуй превратился в представление для всего города.