А Джун носилась повсюду с вытянутым перед собой телефоном, будто с лозой для поиска воды, и безостановочно что-то рассказывала маленькой светящейся толпе, жившей внутри экрана. Каждый раз, когда она проносилась мимо моих ворот, до меня долетали обрывки ее репортажа.

— Этот лабиринт — просто осень во всей ее красе. Это уют в чистом виде. А сидр дает ровно ту дозу сезонного серотонина, за которой вы сюда приехали, ребята. Я не справляюсь.

Она провела камерой по освещенным фонарями рядам кукурузы, тюкам сена и детям с фонариками и сообщила двенадцати тысячам незнакомцев, что вот это, именно это, и было причиной, по которой она вернулась в Свитбрайер. Я видел, как три разные компании останавливали ее, чтобы сказать, что приехали из Портленда благодаря ее видео, и спрашивали, можно ли сфотографироваться у вывески «Праздник урожая Старлингов в Свитбрайере».

А потом она заметила меня.

Я знал, что это случится. Видел, как Джун засекла меня метров за двенадцать, как на ее лице появилась улыбка, как она двинулась сквозь толпу в мою сторону, уже разворачивая телефон. И бежать мне было некуда, потому что я был привязан к билетным воротам, а кто-то должен был собирать деньги.

— Ребята. Ребята.

Она встала прямо передо мной и переключила камеру так, чтобы в кадре оказались мы оба: она — в полном восторге, я — в костюме Джонни Эпплсида, с мешком яблок из мешковины и, полагаю, выражением лица заложника.

— Это офицер Хартфорд. Он здесь представляет закон и порядок, а в данный момент он Джонни Эпплсид. И он ПОБЕДИЛ в конкурсе костюмов, а это значит, что самый угрюмый мужчина нашего города надел на голову кастрюлю ради того, что, по сути, является праздничным конкурсом красоты. Офицер Хартфорд, помашите людям.

Я посмотрел в камеру.

Махать не стал.

— Он не будет махать, — радостно сообщила Джун двенадцати тысячам зрителей. — Ничего нам не даст. Это уже максимум того, чего мне удалось от него добиться, а я знаю его всю жизнь. Вы только посмотрите. Камень. Красивый осенний камень.

Она снова развернула телефон к себе и просияла в камеру.

— В общем, он свободен, комментарии уже сходят с ума, вслух я их читать не буду, едем дальше...

— Джун, — произнес я.

— ОН ЗАГОВОРИЛ!

И она исчезла, снова растворившись в толпе, а я остался у ворот осмысливать тот факт, что меня только что показали количеству людей, которого хватило бы на три Свитбрайера, что где-то в комментариях незнакомцы, судя по всему, уже разбирали по косточкам мою личную жизнь и что мнение обо всем этом меня интересовало лишь одного человека — женщины, которая стояла метрах в двенадцати от меня под рабочими прожекторами, делала вид, будто не наблюдала за всей этой сценой, и ухмылялась в свой планшет.

И все это окутывали запахи — пряного яблочного сидра и сладкого попкорна, тыквенных пончиков, холодной сырой земли и дыма из печных труб, который ночной ветер доносил сюда из города. И звук — густой, многослойный гул нескольких сотен людей, которые одновременно были счастливы в темноте. А над всем этим, на востоке, за темными плечами холмов, на фоне последних отблесков заката белела гора Худ — в ясные ночи она всегда казалась такой близкой, будто до нее можно было дойти пешком, и на вершине сиял снег. В ту ночь гора словно присматривала за нами. Будто даже она пришла посмотреть на лабиринт.

Я вырос в этом городе, всю жизнь ходил по его главной улице, но за все эти годы ни разу не был частью такой ночи. Я много раз работал где-то на краю подобных праздников. Регулировал движение, следил за порядком, потом один возвращался домой. Праздник урожая каждую осень проходил всего в паре километров отсюда еще задолго до моего рождения, а я все эти годы оставался снаружи — потому что был на службе или потому что сам так выбирал, убеждая себя, что у меня нет времени.

Я никогда раньше не оказывался внутри всего этого — со штампом в руке, со своим местом и женщиной на другом конце поля, которая снова и снова находила меня взглядом в толпе.

Я дежурил у ворот, потому что сегодня у них не хватало людей и я, по всей видимости, превратился в человека, который проводит свои выходные, проверяя билеты на семейной ферме по причинам, в которые предпочитает особенно глубоко не вникать. Еще два месяца назад я бы не поверил, что это предложение когда-нибудь будет описывать мою жизнь. Я по-прежнему был в костюме — уже без кастрюли, но все остальное осталось на мне, потому что переодеваться было некогда и, если уж говорить начистоту, потому что Элизабет продолжала смотреть на меня, пока я был в нем.

Я принимал билеты. Ставил штампы на руки. Направлял поток людей, нашел троих потерявшихся детей, причем двоих с первой попытки вернул правильным родителям, что по местным меркам вполне тянуло на детективную работу.