Теперь он остановился у входа и долго смотрел на меня в свете фонарей.

— Ну надо же, — наконец произнес он. — А вот и он.

— Бен. Рад тебя видеть.

— Я столько лет проработал с тобой бок о бок, сынок, и, кажется, ни разу не видел тебя не при исполнении. — Он кивнул в сторону поля, на лабиринт. — А теперь гляди-ка.

Он улыбался, но взгляд у него вдруг стал таким теплым, что у меня совершенно неожиданно перехватило горло.

— Долго же ты до этого шел, Мэтт.

— Я здесь ради Праздника урожая, — ответил я. — У фермы выдался тяжелый год.

— Ну конечно.

Он хлопнул меня по плечу — ладонь у него была теплой, тяжелой и уверенной. Потом Бен посмотрел через поле туда, где Элизабет освещала собой темноту — со своим планшетом и неизменной улыбкой, — снова перевел взгляд на меня и больше ничего не сказал, потому что Бен никогда не говорил лишнего.

— Тебе все это идет, — произнес он. — Правда.

И Далия взяла его под руку и потянула в лабиринт прежде, чем я успел придумать хоть какой-нибудь ответ. И слава богу, потому что отвечать мне было нечего. Я просто смотрел, как человек, который когда-то привел меня в эту профессию, уходит в кукурузу рядом с женщиной, которую любит, и желание однажды иметь все то же самое пронзило меня насквозь, словно ледяная вода.

Мои тоже пришли. Сначала Бекка с Ливаем — сестра прижималась к мужу, укрывшись от холода под его рукой. Бекка протянула мне билет, но не отпустила, так что теперь мы оба держались за него. Она посмотрела на меня, потом через поле — на Элизабет, снова на меня и подняла одну бровь едва ли не до самой линии волос.

— Ну-у, — слишком уж сладко протянула она. — И чем это ты в последнее время занимаешься, старший братик?

— Билеты проверяю.

— Угу. — Она наконец отпустила билет. — Билеты проверяешь. В костюме. В свой выходной. На ферме Элизабет.

Прежде чем я успел выстроить хоть какую-то линию защиты, она поцеловала меня в щеку.

— Я безумно за тебя рада и собираюсь стать совершенно невыносимой по этому поводу, так что можешь заранее подготовиться.

А Леви, ухмыляясь, утащил ее в лабиринт, не дав мне вставить ни слова, что было для меня большой удачей, потому что сестре понадобилось меньше пяти секунд, чтобы прочитать все по моему лицу, и мы оба это прекрасно знали.

Следом появился Джуд, все еще в своей фланелевой рубашке Пола Баньяна; пенопластовый вол куда-то исчез — видимо, остался возле беседки. Белла сидела у Джуда на плечах, чтобы видеть поверх кукурузы, а Харпер шла рядом, держа руку наготове, чтобы поймать ее, хотя Джуд крепко держал Беллу за обе лодыжки с таким видом, словно проделывал это уже сотню раз.

— Офицер Хартфорд, вы победили, — сообщила мне Белла со своей внушительной высоты, будто я каким-то образом мог об этом не слышать.

— Победил.

— Джуд проиграл вашему горшку.

— Белла, — одернула ее Харпер.

— Но это же правда.

Белла утешающе похлопала Джуда по макушке.

— Я просто говорю правду.

— Это все твое влияние, — сказал Джуд Харпер. — Ты воспитала ее честной, и вот результат. Никакой преданности. Вообще никакой.

— Она преданная, — возразила Харпер. — И при этом права.

Она машинально потянулась вверх, придерживая Беллу.

— Горшок был смешнее вола. Прости. Ты проиграл честно.

— Я окружен, — объявил Джуд ночному небу. Потом посмотрел на меня. — Честная победа, Хартфорд. Я уважаю правила игры. Не стану утверждать, что горшок был сделан лучше, потому что рядом ребенок, а я не собираюсь ей врать, но толпу ты покорил, а это главное.

— Очень великодушно.

— Я великодушный человек. Спроси Беллу.

— Не такой уж он великодушный, — сообщила Белла.

— Белла.

Она взвизгнула от смеха и едва не завалилась назад, а потом, извиваясь на плечах Джуда, развернулась, чтобы помахать мне. Харпер тут же вскинула руки, придерживая их обоих.

— ПОКА, ОФИЦЕР ХАРТФОРД! — прокричала Белла.

Я помахал ей и смотрел, как они втроем, смеясь, исчезают в кукурузе: Джуд крепко держал Беллу за лодыжки, а Харпер положила ладонь ему на поясницу, словно так могла удержать на ногах сразу всех троих.

И в груди у меня поднялось что-то, вокруг чего я до сих пор не успел возвести ограду, — какая-то боль, которая и болью-то не была, скорее ощущение распахнутой двери в доме, который очень долго стоял наглухо закрытым.

Где-то в глубине лабиринта ребенок без конца с восторгом вопил:

— МАМА!

Так кричат дети, которые на самом деле вовсе не потерялись и проводят время своей жизни. Повозка с сеном со скрипом ездила туда-сюда по верхней части поля; за рулем сидел Джонас, молчаливый и довольный, и возил одну за другой компании закутанных в теплую одежду людей к гребню холма и обратно. Пресс для сидра не останавливался ни на минуту.