На меня обрушился этот шум — несколько сотен моих соседей вскочили на ноги и выкрикивали мое имя, те самые соседи, от которых я всю свою службу тщательно держал профессиональную дистанцию, — и что-то внутри меня, годами сжатое намертво, вдруг просто отпустило. Я почувствовал, как улыбка расползается по лицу раньше, чем успел разрешить себе улыбнуться, и лужайка каким-то образом загудела еще громче, потому что, оказывается, маленький город ничто не радует так сильно, как момент, когда его самый мрачный мужик наконец улыбается.

Элизабет пошла ко мне через траву с наградной лентой в руках.

Это была большая дешевая розетка из золотистого атласа с веером ленточек и надписью «ЛУЧШИЙ КОСТЮМ» посередине, выполненной тем же шрифтом, что и вывеска, — из тех, что прикалывают к призовой свинье на окружной ярмарке. Элизабет изо всех сил старалась сохранять официальный вид и с треском проваливалась: улыбка по-прежнему рвалась наружу, глаза сияли. Она остановилась передо мной, совсем близко, подняла розетку и нахмурилась, оценивая геометрию возникшей проблемы.

— Мне надо приколоть это к тебе, — сказала она, — а у тебя на голове горшок.

— Горшок официально признан фактором риска, — согласился я.

— Не двигайся.

Она подняла обе руки и осторожно сняла с моей головы чугунный горшок, словно лишала меня короны, и по всей лужайке прокатилось предвкушающее:

— О-о-о-о!

Откуда-то из первых рядов раздался голос Айрис Старлинг, звонкий и четкий, словно удар колокола:

— Это мой горшок, Элизабет Энн! Чтобы сегодня же вернула его на мою кухню, иначе у нас будет серьезный разговор!

Толпа снова рассмеялась.

— Да, бабушка! — крикнула Элизабет в ответ, не сбавляя шага, и передала горшок дальше по цепочке в сторону Большого дома, словно ведро при тушении пожара.

Потом снова повернулась ко мне с розеткой и булавкой и склонила голову к моей груди, чтобы прикрепить ее к костюму. Так близко, что я чувствовал запах сидра и холодного воздуха в ее волосах. Ее пальцы сосредоточенно возились с застежкой, продевая ее сквозь мешковину, и на какую-то долю секунды движения стали чуть осторожнее, чем требовалось. Костяшки ее пальцев коснулись моей груди и замерли.

Она подняла глаза.

А мои руки сами, без всякой команды, легли ей на талию, будто чтобы придержать.

И на одну секунду мы оказались грудь к груди перед всем чертовым Свитбрайером. Ее лицо — сантиметрах в пятнадцати от моего. Ее дыхание перехватило.

А мое исчезло совсем.

Толпа обезумела.

Кто-то присвистнул. Протяжное «о-о-о» превратилось в восторженное «у-у-у-у!» — тот самый звук, который издает маленький город, когда только что собственными глазами увидел, как двое людей, о которых он несколько недель сплетничал, случайно подтвердили каждое слово.

И поверх всего этого совершенно отчетливо прозвучал торжествующий голос тети Эгги:

— Гони деньги!

Я увидел, как под светом фонарей Элизабет покраснела до самых корней волос.

Она отступила и дважды быстрыми движениями разгладила розетку у меня на груди, возвращая себе самообладание.

— Носи с гордостью, — сказала она достаточно громко, чтобы услышали первые ряды.

А потом — только для меня, сквозь шум, быстро, тихо и немного неуверенно:

— Ты даже не представляешь, как сейчас выглядишь.

И развернулась, возвращаясь к микрофону, прежде чем я успел ответить.

А я так и остался стоять перед всеми — с приколотой розеткой на груди и идиотской улыбкой на лице.

И меня не смущало ни единой секунды из всего, что только что произошло.

Глава 15

Мэтт

Я не понимал, что этот лабиринт значит для города, пока сам не оказался в самой гуще происходящего. Я думал, это просто поле, в котором прорубили дорожки. Сезонное развлечение. Способ брать по восемь долларов с человека за возможность походить кругами. Но к тому времени, когда окончательно стемнело, дальний участок фермы превратился во что-то, для чего у меня не находилось слов и что, вопреки всем ожиданиям, трогало меня до глубины души. Я уже несколько часов стоял у входа, наблюдая, как туда стекается весь город, и понемногу начинал понимать.

Люди приходили волнами. Сначала семьи после ужина: родители с налобными фонариками, дети, перевозбужденные от пончиков с сидром, малыш в костюме тыквы, который уснул на плече у отца, даже не добравшись до входа. Потом подростки, целыми компаниями: парни толкали друг друга в глубь лабиринта, доказывая, что им совсем не страшно, девчонки визжали с разной степенью искренности, причем немало из них оказывались куда храбрее парней, и каждый втайне надеялся заблудиться в темноте именно с тем, с кем хотелось. Потом пары. Пожилые. Во главе — Бен и Далия Барретт, родители Ливая и Джуда, которые ходили по этому лабиринту каждый год вот уже сорок лет, давно не нуждались в карте и вошли, держась за руки, словно во всем мире для них не существовало места важнее, чем рядом друг с другом.

Бен был моим шефом, когда мне было двадцать три и я брал двойные смены, хотя совершенно в них не нуждался, просто потому, что иначе пришлось бы возвращаться в пустой дом. Он научил меня составлять четкие рапорты и отговаривать пьяного от очередной дурной затеи, а еще — хотя тогда я даже не замечал, что он меня этому учит, — быть человеком, на которого можно положиться. С тех пор Бен вышел на пенсию, а его место занял Кэйд.