Вот и все. Какая-то трусливая часть меня весь вечер надеялась, что программа затянется, последнего участника решат убрать, и теперь эта часть тихо сообщила мне: нет, мы все-таки это делаем. Я не из тех мужчин, что выступают перед публикой. Всю свою службу я был тем самым молчаливым серьезным человеком на краю любого городского сборища — значок, непроницаемое полицейское лицо, парень, которому звонят, когда все идет наперекосяк, — а примерно через четыре секунды несколько сотен тех же самых людей увидят, как я выхожу на свет с горшком на голове.

Я позволил Донне и костюмной команде в подсобке меня нарядить, а потом старательно избегал любых отражающих поверхностей, поэтому могу описать только ощущения: шерсть в заплатах и запах кедрового сундука, в котором все это хранилось. Грубая рубаха цвета овсянки, рукава закатаны, спереди вместо пуговиц кожаная шнуровка. Старые коричневые брюки из плотной парусины, со временем ставшие мягкими, заправлены в чужие сапоги. Через грудь висит холщовая сумка с яблоками из фетра, а ее ремень идет наискось и постоянно вызывает у меня желание его поправить.

И чертов горшок. Настоящий чугунный горшок на трех ножках, тщательно отмытый и проложенный изнутри, чтобы не оставил следа. Как выяснилось, принадлежал он Айрис, и, обнаружив, куда именно он пропал, она велела передать, что горшку лучше вернуться домой.

Еще из-за кулис я нашел взглядом ее — раньше, чем нашел в себе смелость. Элизабет стояла на ступенях беседки с микрофоном, залитая золотым светом, и уже проигрывала борьбу с собственной улыбкой. И это успокоило меня точно так же, как утром перед соревнованием по поеданию пирога, когда она наклонила голову и молча взяла меня на слабо. Дело ведь никогда не было в горшке. Дело было в амбаре. В кредите, цифры по которому никак не сходились. В женщине, которая загонит себя до смерти раньше, чем попросит кого-нибудь о помощи. Если горшок на моей голове перед всем городом поможет сдвинуть эту цифру хотя бы на один доллар в нужную сторону, я и на патрулирование в нем выйду. А под этим было еще кое-что — проще, новее и куда труднее признаваемое: я хотел быть частью всего этого. Хоть раз не стоять на краю праздника. Быть внутри.

Поэтому я вышел в свет фонарей.

И надел горшок на голову.

— Дамы и господа, — сказала Элизабет в микрофон, и я услышал смех, который она уже отчаянно пыталась сдержать, — офицер Мэтт Хартфорд. В образе Джонни Яблочное Семечко.

Не знаю, чего я ожидал. Может, вежливого смеха.

Но вместо этого я услышал звук, который издают несколько сотен человек, когда здоровенный, на редкость серьезный мужчина — мужчина, которого этот город почти всегда видел со значком, выписывающим штрафы за парковку и с мрачным лицом стоящим на краю их праздников и парадов, — выходит в свет фонарей с кухонным горшком вместо шляпы, исполненный похоронной серьезности, и даже не думает улыбаться.

На секунду повисла тишина.

А потом лужайка взорвалась. Дети завизжали. Чей-то дедушка расхохотался так сильно, что закашлялся и его пришлось хлопать по спине. А за судейским столом Элизабет положила микрофон, закрыла лицо обеими руками и смеялась до тех пор, пока ей не пришлось сесть. По-настоящему. Тем самым смехом, от которого она складывалась пополам. Ради такого смеха я готов был неделю ходить с этим горшком на голове.

Я не улыбнулся. В этом и был весь номер, и какое-то звериное чутье, о существовании которого я до сих пор не подозревал, подсказало мне: нельзя выходить из образа. Поэтому я стоял там в костюме Джонни Яблочное Семечко, серьезный, словно пришел на похороны, и позволял им смеяться. А потом с величайшим достоинством поправил горшок на голове примерно на сантиметр, и это окончательно добило Элизабет.

Джун подняла телефон над головой и замерила реакцию публики единственным способом, который здесь имел значение. Весь вечер она проделывала это с каждым из нас — поднимала свой измеритель, объявляла показатели и лужайке, и зрителям прямого эфира. А когда дошла очередь до меня — точнее, до горшка, — цифры на ее маленьком экране сделали что-то такое, чего, судя по всему, не делали весь вечер. Джун несколько секунд просто смотрела на телефон, а потом развернула его экраном к первому ряду, словно заранее снимала с себя всякую ответственность за то, к каким выводам пришла наука.

— Вот он, — сказала она. — Самый высокий показатель. Я правил не придумываю. Победил горшок.

Розмари Барретт, которая весь тур громогласно агитировала за своих внуков, посмотрела на телефон так, словно тот лично ее оскорбил, и потребовала пересчета. Пересчета не было. Была только Джун, радостно пожавшая плечами, и лужайка, которая определилась с победителем еще за целую минуту до того, как с ней согласился измеритель.

Все вокруг взорвалось криками.

Хотел бы сказать, что принял это невозмутимо. Но нет.