— А еще последние несколько недель я наблюдаю, как один вполне определенный красавчик-полицейский из Свитбрайера приезжает сюда в любую погоду, чтобы тебе было на кого опереться. В том числе вчера ночью. И не думай, будто весь город к завтраку уже не знал, что у вас тут произошло. Эгги позвонила мне в семь утра узнать, как мы.

Смена темы была милостью, и мы обе это понимали. Словно утопающей бросили веревку, и я вцепилась в нее обеими руками и рассмеялась.

— Ничего вчера ночью не произошло. Мы чинили крышу.

— М-м, — протянула бабушка со значением. — Вы чинили крышу. Под ливнем. Ночью. Вдвоем.

Она подняла свою кружку с кофе без кофеина, отпила и посмотрела на меня поверх края тем самым взглядом женщины, которая прожила достаточно лет, чтобы прекрасно понимать, что именно видит.

— Ты ведь помнишь, я дала тебе обещание в больнице. А ты пыталась вытянуть из меня другое — про ферму, — и я сказала, что не такого обещания хочу.

Она поставила кружку.

— Раз уж я сегодня такая смелая, скажу, какого хочу. Я хочу, чтобы ты позволила кому-нибудь взяться за другой конец. За что бы там ни было. За ферму. За страх. За весь этот груз, который ты тащишь с семи лет, с тех самых блинчиков. Я не хочу смотреть, как ты в одиночку спасаешь это место — получится у тебя или нет. Для меня это не победа, малышка. Это просто моя внучка, которая одна стоит на крыше под дождем. Я уже достаточно на такое насмотрелась.

Я сидела на ступеньке посреди этого золотого, разгромленного утра, пока вокруг все капало и парило после дождя, а бабушкины слова попадали точно в то место внутри меня, которое я всегда держала под надежным замком. И у меня не нашлось ни одной шутки. По привычке я потянулась за какой-нибудь — и не нашла ничего. В кои-то веки я просто позволила тишине остаться.

И хуже всего — хотя ей я бы никогда в этом не призналась — я видела его лицо. Все время, пока она говорила о том, чтобы позволить кому-то взяться за другой конец, о том, что больше не хочет смотреть, как я тащу все одна, мой предательский разум снова и снова возвращался к мужчине, который без всяких просьб уселся под дождем прямо в грязь моей тыквенной грядки. К мужчине, который стоял на крыше посреди бури и ответил: «Даже не мечтай», когда я сказала, что он может отпустить. Он все время приходил. Вот что никак не давало мне покоя. Вот что разрушало все мои доводы про маяк каждый раз, когда я заново выстраивала их в голове.

Дело было не в том, что семья не подхватила бы меня, если бы я начала падать. Подхватили бы. Все до единого. Не раздумывая ни секунды. Вопрос никогда не стоял в этом. Просто я всю жизнь делала все, чтобы им не пришлось меня ловить. Я настолько хорошо умела изображать, что у меня все в порядке, что люди, которые любили меня сильнее всех, перестали замечать швы. А потом каким-то образом в мою жизнь вошел один тихий мужчина и увидел их в первый же день. Каждый раз он смотрел прямо сквозь мое представление. И вместо того чтобы как-то это комментировать, он просто появлялся в любую непогоду, садился рядом в мокрую грязь и отказывался уходить — так спокойно, так ненавязчиво, что я не могла отмахнуться, не могла превратить это в очередную шутку, не могла сделать вообще ничего, кроме как чувствовать. А чувствовать оказалось самым опасным из всего, что я позволяла себе за последние годы. Я заставила его пообещать, что он в меня не влюбится, а в итоге это обещание понадобилось мне самой. Это был забор, который я возвела вокруг собственного сердца, а единственный ключ отдала ему. И каждый день с тех пор он мягко отказывался запирать калитку.

Я наклонилась и положила голову бабушке на колени — так я не делала с самого детства. Она запустила пальцы мне в волосы, и какое-то время мы обе молчали. Покалеченная сетчатая дверь постукивала своей новой нотой, где-то дальше по дороге Джонас завел бензопилу, и обычное утро продолжалось вокруг нас, пока мы на несколько коротких минут просто были теми, кем были на самом деле. Не сильной внучкой и главой семьи. Просто испуганной девочкой и женщиной, которая помогла ее вырастить, сидящими на солнце и держащимися друг за друга.

Через какое-то время бабушка произнесла мне в волосы:

— Ты все равно заставишь Джонаса починить столб.

— Все равно заставлю.

— Умница.

Пауза.

— Приведи полицейского на воскресный ужин. Именно как гостя, заметь, а не как бесплатную рабочую силу с поясом для инструментов. С меня хватит смотреть, как этот парень заслуживает право быть здесь, постоянно что-нибудь чиня. Я слышала, он уже приходил к нам на ужин, пока меня держали наверху и заставляли отдыхать, будто я немощная, и с тех пор я ужасно зла, что все пропустила. Так что приведи его снова. И на этот раз я хочу, чтобы он сидел за моим столом.