— Найду.

— У тебя уже есть кастрюля. Планка невысока. — Я собрала изгрызенные остатки мешка для яблок, которые Винсент ван Коз отдала без малейшего раскаяния. — И, Хартфорд… серьезно, если говорить о судействе, придумай что-нибудь настоящее. Не фокус, не то, что там собирается делать Джуд. Город сразу чувствует, когда мужчина прячется за шутками. — Я услышала собственные слова и ощутила, как ирония встает поперек горла, потому что, если в Свитбрайере и существовала безоговорочная чемпионка по тому, чтобы прятаться за шутками, она прямо сейчас стояла здесь с изгрызенным козой фетром в руках. — Дай им что-нибудь искреннее. Искренность здесь ценят.

Он долго смотрел на меня, все еще с криво сидящей на голове кастрюлей, и что-то мелькнуло у него во взгляде, словно он мысленно сохранил мой совет, чтобы потом использовать его против меня.

— Искреннее, — повторил он. — Учту.

Он протянул мне последние уцелевшие фетровые яблоки, наши пальцы соприкоснулись — и задержались друг на друге на один удар сердца дольше, чем требовалось для простой передачи. Его знак. Его привычка. Не отпускать. А я стояла там с бешено колотящимся сердцем и с абсолютной ясностью понимала: коза выиграла мне ровно одну неделю. Что бы между нами ни происходило, оно приближалось — как приходит осень, как приходят заморозки: неизбежно, золотом разливаясь вокруг, и никакой оградой этого не удержать. И где-то за последние несколько недель, между крышей амбара, ливнем и кастрюлей, я сама перестала хотеть от этого отгораживаться.

Домой я шла, пропахшая сеном, козой и его чистым кедровым запахом, и не отпустила ни одной шутки по этому поводу перед мамой. Она заметила и это — как замечает вообще все, — и на этот раз благоразумно не сказала ни слова.

Глава 12

Мэтт

Примерка костюмов осталась позади, преступления козы были по большей части прощены, и тут небо наконец исполнило угрозы, которыми сыпало всю неделю.

Я пробыл дома, может, час. Смена закончилась, а я все еще думал о подсобке, пахнущей скошенным сеном, и о женщине, которая начинала говорить быстрее, когда нервничала, когда ветер переменился.

Живя здесь, у подножия гор, со временем учишься слышать такие вещи. Обычные вечерние порывы вдруг стихли, а им на смену с гор спустилось что-то тяжелое, напористое. Первые крупные капли ударили в кухонное окно так сильно, что задребезжало стекло, а где-то дальше по улице опрокинулся мусорный бак и отправился в долгое путешествие вниз по Олдер-стрит.

А потом дождь разом прекратился, и посыпался град.

Он летел с горы почти горизонтально и бился в кухонное окно так, словно кто-то швырял в дом горсти гравия. Я стоял с тарелкой в руке и смотрел, как в свете фонаря на веранде белые градины размером с горошину отскакивают от капота моего пикапа — злые, колючие, — и весь двор секунд за пятнадцать покрывается белым. Вот что здесь творит октябрь. В четыре часа дня небо такое ясное, что можно вывешивать белье, а к семи твою крышу уже колотит град, а потом…

Все стихло.

Просто взяло и прекратилось.

И тишина после этого была почти хуже самого грохота.

А потом дождь вернулся — еще сильнее прежнего.

Я верю прогнозам примерно так же, как верю в силу тяжести. Всю жизнь я был тем, кто заранее предполагает худшее, чтобы все остальные могли надеяться на лучшее. И худшее сегодня вечером возникло у меня в голове четкой картиной еще до того, как я успел осознанно сложить все кусочки.

Мы с Джонасом закрыли сорванный бурей угол крыши уцелевшими досками и натянули брезент на весь северный скат, чтобы защитить его от непогоды, и я убеждал себя, что этого хватит.

Для обычного осеннего дождя хватило бы.

Но три часа работы с гвоздезабивным пистолетом и всем, что удалось найти в сарае, — это не крыша. А то, что сейчас спускалось с гор, найдет стык, сорвет брезент, словно крышку с банки, и выльет запас воды на целую зиму прямо на сеновал, на корм, в сухое нутро здания, от которого в холодные месяцы зависело все хозяйство с козами.

Я поставил тарелку.

Не хочу, чтобы ей пришлось разбираться еще и с этим. Не тогда, когда я могу помочь.

Следовало позвонить и предоставить семье самой со всем справиться. Это было бы правильно. В рамках дозволенного. Так поступает мужчина, который пообещал женщине держать профессиональную дистанцию, почти полностью провалил эту задачу и хотя бы пытается не провалить еще сильнее.

И семья, в теории, справилась бы сама.

Только я уже достаточно хорошо знал ритм их дома, чтобы понимать: сегодня эта теория держалась на честном слове.

Будний вечер.

Тиффани наверняка на другом конце города, у себя дома с детьми. Донна закрывает Stop & Go. Вся огромная рабочая сила этой фермы разбрелась по своим остальным жизням, как всегда бывает даже в большой семье: в тот момент, когда она особенно нужна, вдруг оказывается, что людей вовсе не так много.