— Джонни Эпплсид носил кастрюлю вместо шляпы. Это исторический факт. Ну, то есть, наверное… возможно. Неважно. Главное, детям понравится. Ну серьезно, кому может не понравиться мужчина с кастрюлей на голове? — пробормотала я и, прежде чем он успел организовать оборону, водрузила ее ему на голову. Помятая, простодушная и совершенно нелепая кастрюля устроилась поверх всей этой его выверенной собранности, и мне пришлось прикусить щеку изнутри. — О-о, вот это хорошо. Это просто невероятно хорошо. Ты даже не представляешь насколько.

— Кое-что представляю. — Он поднял руку и с абсолютно невозмутимым лицом поправил кастрюлю чуть больше чем на сантиметр — с той же серьезностью, с какой другой человек выровнял бы форменную фуражку, — и я окончательно проиграла битву за невозмутимость. — Тебе это нравится, — обвинил он меня, явно оскорбленный моим смехом, который лишь процентов на шестьдесят был за его счет.

— Это лучшая неделя в моей профессиональной жизни.

— И если я надену кастрюлю?

— Тогда ты обойдешь Джуда, который идет Полом Баньяном и, по достоверным сведениям, соорудил вола из пенопласта в натуральную величину. — Я увидела, как это на него подействовало, ровно как и ожидала. — Он всем рассказывает, что у вола подвижные колени.

При словах «обойдешь Джуда» в его лице что-то изменилось. Я нашла нужный рычаг и вовсе не собиралась стесняться им пользоваться. Ради меня он не стал бы напяливать кастрюлю на голову. Ради развлечения детей в толпе — тоже. Даже ради фермы. Но он совершенно точно был готов надеть на голову кастрюлю, лишь бы победить Джуда Барретта в конкурсе маленького городка, потому что где-то под всей этой тщательно контролируемой невозмутимостью прятался дух соперничества, к которому я начинала испытывать нездоровую слабость.

— Подвижные колени, — тихо пробормотал Мэтт, словно человек, только что принявший боевое задание.

— В натуральную величину, — добавила я с суровой серьезностью.

— Давай сюда чертову кастрюлю.

— Ты уже в кастрюле.

— Тогда давай все остальное.

И мы приступили к примерке.

И вот тут костюмный этап в очередной раз доказал, почему он мой любимый, потому что, когда тебе приходится собственноручно запихивать крупного, всегда такого собранного мужчину в костюм, происходит одна штука. Штука, связанная с близостью. И я оказалась к ней совершенно не готова, несмотря на то что у меня было несколько дней на подготовку и вполне рабочее представление о собственном пульсе.

Я переодевала половину мужчин этого города в пугал, лесорубов, а однажды, в особенно памятный год, — во все четыре времени года, и ни разу мое сердце не делало ничего, кроме своей обычной работы, пока я подкалывала булавками подол. Это чисто технический процесс. Ты костюмер. У тебя во рту булавки, перед тобой задача, а мужчина напротив — манекен, который почему-то умеет жаловаться.

Мэтт Хартфорд манекеном не был, и мое предательское сердце это знало.

Мне пришлось поправить рубашку у него на плечах — широких и мускулистых. И это стало проблемой, о которой я упорно отказывалась думать с тех самых пор, как держалась за одно из этих плеч на свадьбе, а теперь уже не могла не думать, потому что обе мои ладони лежали на них, сквозь домотканую ткань чувствовалось тепло его тела, а чтобы расправить рубашку, мне приходилось тянуться через всю ширину его спины.

Я застегнула пуговицы на манжетах, а он просто стоял и позволял мне это делать, наблюдая с выражением, которого я не могла понять и не решалась пытаться. Потом мне пришлось потянуться вверх и поправить кастрюлю под нужным лихим углом, и я оказалась достаточно близко, чтобы разглядеть первые седые волоски у его висков и почувствовать тот чистый, кедровый запах, который всегда шел от него сквозь аромат сена и фетра. Его руки поднялись, чтобы придержать меня, прежде чем кто-либо из нас успел решить, что это вообще нужно; одна теплая ладонь легла мне на талию, пока я возилась с воротником, и внезапно подсобка стала очень маленькой, очень жаркой и пахла скошенным сеном, фетровыми яблоками и им. Я продолжала нести полнейшую чушь об исторических головных уборах, потому что бессвязная болтовня — та веревка, по которой я обычно выбираюсь из подобных моментов, а сейчас я карабкалась по ней так, словно от этого зависела моя жизнь.

— …и вся суть кастрюли с точки зрения композиции в том, что ее должно быть видно даже с дальнего края лужайки перед беседкой, потому что это важно для зрителей; нужен узнаваемый силуэт…

— Элизабет.

— …а яблоки фетровые, потому что настоящие яблоки — это угроза общественной безопасности; мы поняли это в тот год, когда Бен Барретт нарядился яблоневым садом и налетели осы, ты никогда в жизни не видел, чтобы взрослый мужик бегал так…

— Элизабет.

Я замолчала. Он смотрел на меня сверху вниз, кастрюля на его голове слегка съехала набок, что должно было выглядеть нелепо, но вместо этого каким-то сложным и совершенно несправедливым образом сбивало мне дыхание. Его ладонь все еще лежала на моей талии, а глаза в приглушенном свете стали темными и серьезными. Болтовня оборвалась у меня в горле — со мной такого почти никогда не случалось. Веревки больше не было. Мои руки замерли на его воротнике.