— Ты нервничаешь, — сказал он. Этот мужчина всю жизнь считывал подозреваемых, и меня он считывал уже давно. — Когда нервничаешь, начинаешь говорить быстрее. Так было на веранде. Так было в лабиринте, когда ты держалась за лестницу. И сейчас ты делаешь то же самое. — Его большой палец едва заметно скользнул по моей талии всего один раз, но почувствовала я это всем телом. — Чего ты боишься?

Голос у него был низкий, с хрипотцой, и в сочетании с тем, как он на меня смотрел, этот звук сделал с моим мозгом то, чего с ним прежде не происходило никогда. Я не могла думать.

А честным ответом было: тебя. Честным ответом было: этого. Честным ответом было: я стою в пахнущей сеном подсобке и влюбляюсь в мужчину с кастрюлей на голове, хотя заставила его пообещать, что он этого не допустит, и только сейчас понимаю, что обещание с самого начала было нужно мне, потому что именно я не могу себе этого позволить. И ничто из этого не собиралось вылетать из моего рта, поэтому, когда веревка исчезла, а правда стала слишком огромной, я сделала единственное, что оставалось.

Я поднялась на носки.

Или начала подниматься.

Я почувствовала, как подаюсь к нему, почувствовала всю нелепую, прекрасную неотвратимость этого движения, как его рука крепче обхватывает мою талию, как он склоняет голову, как наконец исчезает тот самый сантиметр, что остался между нами в тыквенном поле, как вся подсобка затаивает дыхание…

Коза врезалась в дверь, словно таран.

Мы держим коз за оградой. У нас вообще-то не царит хаос, что бы ни подсказывали вам события любого случайно взятого вторника. Но среднему ребенку Гвен поручили одно-единственное дело у загона контактного зоопарка, и в этом деле участвовала калитка, у калитки была щеколда, а щеколда не выдержала противостояния с карликовой нигерийской козой по имени Винсент ван Коз, которая вынашивала план побега еще с августа. Имя придумала моя племянница и с тех пор яростно его отстаивала.

Дверь распахнулась с грохотом.

Винсент ван Коз ворвалась внутрь на полной скорости. За ней влетел ребенок. За ребенком — орущая Гвен. За Гвен — все остальные козы из контактного зоопарка, шерстяной толпой рванувшие к свободе, и момент — тот самый момент, до которого оставались сантиметр и один удар сердца, — разлетелся вдребезги, превратившись в чистый фермерский хаос.

Иными словами.

Никакого поцелуя.

Никакого чертова поцелуя.

Я даже не знала, радоваться мне или беситься.

Мэтт, разумеется, среагировал раньше меня. Еще бы. Одной рукой он подхватил лоток с фетровыми яблоками и поднял его подальше от коз, другой выдернул сбежавшего ребенка из-под копыт, а кастрюля каким-то чудом все еще держалась у него на голове. Следующие несколько минут подсобка состояла исключительно из блеяния, визга, хохота, Гвен, выкрикивающей целую вереницу угроз детям и скотине одновременно, и Винсент ван Коз, которая методично жрала мешок с яблоками прямо на Мэттовом костюме, пока он был слишком занят спасением всех остальных, чтобы это заметить.

Вообще-то мне следовало помочь.

Вместо этого я в основном стояла, привалившись к стеллажу, и смеялась — тем беспомощным смехом, от которого сгибаешься пополам, потому что вид Мэтта Хартфорда — самого невозмутимого мужчины в Свитбрайере, самого серьезного копа на свете, человека, который дважды проверял каждый замок, — стоящего в криво съехавшей кастрюле, с фетровым яблоком в одном кулаке, четырехлетним ребенком под другой рукой и козой, жующей его костюм, и при этом совершенно спокойно раздающего указания комнате, полной сбежавших животных, словно вел переговоры с захватчиками заложников, был самым смешным зрелищем, которое я видела за последний год.

— Тебе смешно, — сказал он сквозь шум.

— По-моему, это лучшее, что происходило со мной в жизни.

— Поймай козу, Старлинг.

— Еще чего. Я руководство.

К тому времени как мы восстановили порядок, вернули коз под надзор соответствующих органов, а Гвен увела своего до смерти пристыженного среднего ребенка, читая ему лекцию о щеколдах, прежний момент — тот сантиметр, задержанное дыхание, почти случившийся чертов поцелуй — уже был убран подальше и оставлен без слов, как я убирала подальше все остальное.

Но он никуда не исчез.

Я все еще чувствовала отпечаток его ладони на талии, словно клеймо под фланелевой рубашкой. А когда среди последствий разгрома мы встретились взглядами — он, Джонни Эпплсид в помятой кастрюле, с изгрызенным в клочья мешком для яблок и сеном за воротником, — он не отвел глаза и не отшутился, как сделал бы любой нормальный человек.

Он просто продолжал смотреть на меня — спокойно, прямо — и позволил мне понять, что тоже не забыл, от чего нас отделял всего один сантиметр.

— Ну, эм… костюмный этап в эти выходные. А потом снова встретимся в то же время на следующей неделе, — сказала я, когда снова обрела способность складывать слова в предложения. — Этап талантов. Тебе придется действительно придумать какой-нибудь талант.