Но по краям ветер все-таки нас потрепал, и я ходила по ферме, занося ущерб в список так, как заношу туда все остальное, — то есть сразу прикидывая, во сколько это обойдется. Часть ограды у сада повалило. Веранда фермерской лавки лишилась двух досок и обзавелась чьим-то контейнером для вторсырья, прилетевшим метров за четыреста. Повсюду валялись ветки; одна пробила стену кукурузного лабиринта, и Джонасу определенно будет что по этому поводу сказать. Хризантемы на ступенях Большого дома повалило длинной трагической шеренгой, а сетчатую дверь — ту самую, что отбивает две ноты, когда идет бабушка, — порывом ветра рвануло так, что перекосило петлю, и теперь она добавляла к прежним двум третью, куда более печальную ноту, которая мне совершенно не нравилась. Все это были мелочи. Каждая в отдельности. Именно поэтому так трудно было не терять надежду. Ни одна из них сама по себе нас бы не потопила — только вот наши цифры и до града никак не хотели сходиться, а теперь к сумме, которую я и в самый удачный день не могла покрыть, следовало прибавить ограду, веранду, стену лабиринта и дверную петлю. Я складывала все это за своим спокойным лицом и чувствовала, как последняя одолженная у этого утра ясность гаснет внутри меня.

А бабушка сидела на веранде под клетчатым пледом, с кружкой кофе без кофеина, который упорно делала вид, что считает настоящим, и списком претензий к погоде, руководя осмотром собственного королевства.

К тому времени, как я добралась до дома, вся семья уже собралась разгребать последствия. Джонас был на ногах еще до рассвета — с бензопилой и цепями, расчищал дорогу и оттаскивал ветки, немногословный и неутомимый. Тиффани приехала в семь с термосом и собственным планшетом и немедленно принялась распределять обязанности между всеми, до кого могла дотянуться, включая двоих братьев Кэссиди, которые приехали сами, без всяких просьб, потому что здесь так принято, если соседям выдалась тяжелая ночь. Мама сидела на телефоне: звонила мастеру по оградам, страховому эксперту и в школу, подтверждая пятничные группы для кукурузного лабиринта. Даже Джун была здесь — с телефоном в руке, вела для подписчиков прямой эфир с уборки, комментируя все с придыханием военного корреспондента; судя по всему, разрушения после бури оказались отличным контентом. Весь механизм фермы Старлингов в Свитбрайере снова оживал под ярким утренним солнцем, делая то, что мы всегда делаем: приходим, чиним, а заодно кормим друг друга. И от одного взгляда на это меня немного ломало изнутри, потому что каждая пара рук здесь могла убрать ветку или починить жердь, но ни одна не могла уменьшить ту цифру. А цифра была моей. И только я одна стояла на солнце и продолжала ее считать.

— Эту ограду ставил Уолт, — сообщила мне бабушка так, словно ветер сделал это нарочно, чтобы лично оскорбить человека, которого уже двенадцать лет не было в живых. — Скажи Джонасу, пусть чинит и столбы, а не только жерди. Он захочет отделаться одними жердями. Проследи, чтобы починил столб.

— Прослежу.

— И стену лабиринта до выходных. В пятницу у нас школьные группы, и я не позволю тридцати четвероклассникам носиться по аварийному лабиринту. Так детей и теряют.

Она произнесла это с явным удовольствием. Бабушке велели отдыхать, а отдых в понимании Айрис Старлинг заключался в том, чтобы руководить всем восстановлением из кресла-качалки через меня — своего генерала на передовой, — и такой порядок вещей устраивал нас обеих куда больше, чем любая из нас согласилась бы признать. Она все еще была бледной, словно стала меньше в этом кресле, чем раньше, и к полудню уставала так, что, стоило мне позволить себе об этом подумать, становилось страшно. Но взгляд у нее оставался острым, и я цеплялась за это.

Самое худшее я приберегла на тот момент, когда все остальные дела закончились. Поднялась по ступеням, села на верхнюю рядом с ее креслом, держа в руках кофе, и назвала ей цифру. Рассказала, сколько мы уже заработали.

Она уже несколько дней расспрашивала меня — своей обычной окольной манерой, все возвращаясь к прогнозам по фестивалю, — и рано или поздно все равно вытянула бы из меня правду, потому что у нее это всегда получается. Так что лучше уж сейчас, когда худшее после бури осталось позади. И я рассказала ей, как на самом деле у нас идут дела.

Она слушала, не перебивая, сложив руки поверх пледа и глядя на мокрые поля. А когда я закончила, какое-то время молчала, потом сказала:

— Ты пересчитала все четырьмя разными способами.

— У меня есть прогнозы на хорошую погоду и на плохую. И на все остальные варианты.

— А сегодня утром ты вышла сюда и обошла всю ферму с этим своим лицом. Спокойным. Чтобы никто не понял, что ты всю ночь не спала и считала. — Это был не вопрос. — Лицо твоей матери. Вы обе думаете, что я ничего не замечаю. Я вам обеим подгузники меняла, уж поверь, я вижу, когда вы пытаетесь нарисовать мне красивую картинку.

— Бабушка…

— Тихо, я еще не закончила. — Но сказала она это мягко.

Она протянула руку и положила тонкую, как бумага, ладонь мне на колено, и утро вокруг вдруг замерло. Только с карниза капала вода, где-то вдали гудел грузовик Джонаса, а покалеченная сетчатая дверь постукивала на ветру своей новой нотой. И я почувствовала, что сейчас что-то будет. Так чувствуешь, когда меняется погода. Мне хотелось остановить это заранее, только я не знала как.

— Ты знаешь, когда решила стать смешной?

Я заставила себя рассмеяться.

— Я всегда была смешной. Это вообще весь мой образ…