Ферма наконец окончательно вступила в свои осенние права. Осень была повсюду, настоящая, полная, до того чертовски прекрасная, что у меня сердце не выдерживало. Клены на гребне уже миновали красную пору и налились тем глубоким винным цветом, который появляется у них прямо перед тем, как опадут листья; по утрам все белело от инея, который теперь не всегда успевал растаять, а воздух возле фермерской лавки был густо пропитан запахом яблок — пресс для сидра работал от рассвета до темноты. Мы развесили гирлянды над беседкой и однажды вечером включили их проверить — вся она вспыхнула золотом на фоне ранних сумерек, и половина города, проезжая по окружной дороге, сбрасывала скорость, чтобы полюбоваться. Погода для фестиваля. Та самая, идеальная, которую я бы с удовольствием разлила по бутылкам и продавала, если бы могла. Правда, вся ферма и без того была заложена под сумму, которую нам предстояло выплатить к десятому ноября, поэтому я в основном старалась об этом не думать и занималась своими конкурсантами.

Костюмный этап — моя любимая часть всего фестиваля, и я готова отстаивать это мнение перед кем угодно, потому что нет более быстрого способа узнать правду о мужчине, чем вручить ему костюм и посмотреть, что он сделает со своим достоинством.

Некоторые мужчины сопротивляются. А некоторые — редкие экземпляры — сдаются безоговорочно и на один вечер становятся ровно настолько нелепыми, насколько того требует радость. И вот таких мужчин наш город принимает в свое сердце и больше уже не отпускает.

У меня были очень серьезные подозрения насчет того, к какой категории окажется относится Мэтт Хартфорд, и сейчас я как раз собиралась это выяснить, потому что мы заперлись в подсобке фермерской лавки, где и проходила примерка фестивальных костюмов.

Лавка стояла там, где подъездная дорога сходилась с шоссе, — первое, что видел, сворачивая к нам, и последнее, мимо чего проезжал на обратном пути. Длинное приземистое здание мой прадед когда-то сколотил из кедра, который за прошедшие десятилетия посерел от времени; вдоль всего фасада тянулась глубокая крытая веранда, а верхняя половина голландской двери оставалась открытой с первого сбора урожая до первых заморозков.

В сезон веранда превращалась в настоящий натюрморт из всего, чем жила ферма. Ящики с тыквами и тыквами для пирогов стояли в три яруса, рядом теснились хризантемы в рассадных горшках, корзины с сезонными яблоками, к столбам были прибиты связки сушеной кукурузы, а у длинного прилавка под окном мы все это продавали; за стеклом ровными рядами выстраивались банки с медом. Здесь всю мою жизнь пахло одинаково — кедром, сладковатой гнилью, холодными яблоками и пылью, навеки въевшейся в мешковину. За торговым залом находилась подсобка — тесная, с низким потолком, наполовину склад, наполовину место для всего остального. Стеллажи до самых стропил были забиты пустыми корзинами, рассадными поддонами и всяким хламом, накопленным за сотню октябрей; стояла деревянная столешница, исцарапанная веком работы, обогреватель, бессовестно вравший о собственных возможностях, и передвижная стойка с фестивальными костюмами, которые каждую осень доставали из кладовой, словно старых друзей, с которыми ни у кого не хватало духу расстаться.

Кабинет Гвен находился за дальней дверью. Это было самое теплое помещение на ферме после кухни и самое уединенное, что могло оказаться либо чрезвычайно удобным, либо настоящей проблемой — смотря с кем ты закрыла за собой дверь.

Я закрыла ее за собой вместе с Мэттом Хартфордом. И теперь он стоял посреди всего этого кедра и пыли от мешковины, а я надвигалась на него с чехлом для одежды и совершенно нечестивым восторгом женщины, которая вот-вот проверит свою гипотезу.

— Нет, — сказал Мэтт, глядя на чехол.

— Ты его еще даже не видел.

— Я вижу форму сквозь чехол. Но главное — я чувствую твое плохо скрываемое ликование. Так что ответ — нет. Я уже все понял.

— Ой, да ладно, — фыркнула я. — Тема этого года — «Легенды урожая». — Я с эффектным жестом расстегнула молнию, который специально берегла именно для этого момента. — Фольклор. Народные легенды. Каждый участник воплощает персонажа из американской сельской мифологии, а ты, офицер Хартфорд, будешь… — Я медленно вытащила костюм целиком, во всем его великолепии, и приложила к нему. — Джонни Эпплсидом.

Он посмотрел на костюм. Коричневые брюки, домотканая рубаха, мешок из мешковины с фетровыми яблоками и главное — та самая деталь, которую я попросила Донну тщательно разыскать на бабушкиной кухне, деталь, которая должна была покорить весь город, хочет он того или нет…

— Это кастрюля, — сказал Мэтт. — Ты хочешь, чтобы я надел на голову кастрюлю.