Значит, на ферме в такую ночь оставались трое, живущих здесь постоянно.

Пожилая женщина, только что вышедшая из больницы.

И Элизабет с матерью.

Я взял куртку.

Элизабет я не позвонил.

С тех пор как я пообещал не влюбляться в нее, правильное и желаемое все сильнее расходились в разные стороны, и я уже не мог притворяться, будто не вижу разницы.

По дороге град возвращался дважды. Оба раза лупил так сильно, что мне приходилось почти ползти, пока по крыше кабины барабанило, словно дробью. И оба раза прекращался так же внезапно, как начинался, оставляя дворники бессмысленно размахивать по стеклу, где снова шел один только дождь.

Когда я свернул на подъездную дорогу, по ней уже текла вода. Фары выхватили из темноты двор, превратившийся в серебристый хаос: белые градины были рассыпаны по гравию и таяли на глазах.

Фермерская лавка у дороги стояла темная, закрытая ставнями, веранда была пуста — у кого-то хватило ума убрать тыквы внутрь.

В Большом доме горел свет.

В маленьком доме, где жили Элизабет с матерью, тоже.

А дальше за ними амбар сгорбился под натиском бури, подставив ветру поврежденный бок, и даже сквозь потоки дождя по лобовому стеклу я увидел: брезент уже начало срывать. Один угол вырвался и хлопал на ветру, как кнут, а все полотно натянулось на трех оставшихся креплениях.

Как раз над тем местом, которое мы чинили.

И там уже были люди.

Конечно были.

На полсекунды свет фар выхватил всю сцену, прежде чем я их выключил.

Элизабет у амбара в дождевике, навалившаяся всем телом на веревку, пока сапоги скользили в грязи.

А ближе к дому, прямо посреди ливня, Хизер обеими руками обхватила мать. Та вышла на лужайку в домашнем халате и резиновых сапогах, потому что амбару угрожала беда, а сорок лет привычки не волнует, что сказал кардиолог, — и теперь пыталась вырваться от дочери и идти туда, где требовалась помощь.

Хизер уже успела развернуть ее и направляла обратно к освещенной веранде с твердой терпеливостью женщины, которой явно приходилось проделывать это раньше. Ветер доносил обрывки слов:

— В дом, мама… позвони Джонасу, это твоя задача… собери всех здесь… дай мне…

Семья сама расставляла приоритеты, как умела: сильные убирали незаменимого человека в безопасное место и делили между собой бурю.

А у веревки оставалась одна Элизабет.

Я выскочил из машины и пересек двор раньше, чем успел до конца разозлиться по этому поводу.

— Иди помоги матери завести Айрис в дом! — крикнул я, перехватывая веревку выше ее рук. — Я справлюсь.

— Мама уже с бабушкой, она звонит Джонасу, остальные едут… — Половину слов унес ветер. — Я не оставлю крышу, Мэтт. Кто-то должен держать ее, пока они не приедут, а я уже здесь.

Это было правдой.

И это было настолько в ее характере, что я даже не стал тратить дыхание на спор.

— Корм! — крикнула она, объясняя то, что и без объяснений было понятно, и всем весом навалилась на веревку рядом со мной. — Если сеновал затопит, мы лишимся зимнего запаса, а мы не можем…

Ветер унес остаток фразы, но я и так все прочитал по ее лицу — те расчеты, которые она вечно прокручивала в голове, ту самую колонку цифр, которая никак не сходилась. Они не могли позволить себе потерять хоть что-нибудь. Вся ферма держалась на одной упрямой женщине, и она не собиралась позволять какой-то мелочи вроде проливного ливня отобрать у нее еще одну часть этого хозяйства.

Есть такая работа, которая не оставляет в голове места ни для чего другого, и я всегда был за это ей благодарен.

Мы работали. Я прижал сорвавшийся угол обратно, она закрепляла его, пока я держал, и мы без единого слова подстраивались под ритм друг друга: она — маленькая и быстрая, я — крупный и чуть медлительнее. Она ныряла под мои руки, чтобы добраться до креплений, и уже через минуту мы оба промокли до нитки, а через две нам было плевать. Ветер дважды пытался сорвать брезент, и оба раза мы ему не позволили. Во второй раз он едва не утащил вместе с ним и ее — порыв подхватил свободное полотнище и взметнул его, как парус, Елизабет поднялась на носки, вцепившись обеими руками в край с люверсами, вся такая маленькая и разъяренная против всей мощи ветра, а я обхватил ее за талию и рывком вернул на землю вместе с брезентом. На секунду она оказалась прижата спиной к моей груди, веревка обжигала ладони нам обоим, дождь хлестал почти горизонтально, а она смеялась — действительно смеялась, задыхаясь, безумно, прямо в лицо буре.

— Можешь уже отпустить! — крикнула она, все еще смеясь.

— Даже не надейся! — крикнул я в ответ, имея в виду не только брезент.

Она поняла. Смех тут же оборвался, и мы снова взялись за работу, потому что ничего другого безопасного нам сейчас не оставалось.

Я полез по лестнице, чтобы закрепить верхний угол, а она встала несколькими ступенями ниже и уперлась плечом мне в ноги, словно всей силой своего упрямства удерживала меня на земле.