— Не уточнил.

И ушла.

Стол продержался ровно секунду, прежде чем Бекка не выдержала. А следом посыпались все остальные: Джуд сполз по дивану едва ли не наполовину, Харпер спрятала лицо в локте, Леви сквозь хриплый смех что-то выдавил про то, что у кухни есть глаза. А Элизабет, розовая до самых ушей и совершенно разбитая смехом, взяла одну вилку, а вторую протянула мне через десять сантиметров стола так, словно вручала судебную повестку.

— Ну что, офицер, — сказала она. — Паб вынес решение.

— Не хочу делать ситуацию еще более странной.

— Она уже странная. Ешь пирог.

И я взял кусок.

Мы съели этот пирог — одна тарелка, две вилки, четверо свидетелей и музыкальный автомат, — а ее вилка отбивалась от моей за последнюю каплю взбитых сливок, пока остальные за столом старательно делали вид, будто говорят о чем-то другом. Если бы год назад мне сказали, что мой любимый час всей осени пройдет в кабинке «У Холлоуэя», где надо мной будут смеяться, а я буду делить десерт с женщиной, которая заставила меня пообещать не влюбляться в нее, я бы решил, что меня с кем-то перепутали.

Но где-то между претцелями и пирогом, сидя в тепле, чувствуя ее колено рядом со своим и наблюдая, как затея сестры сияет вокруг нас вместе с янтарными огоньками, я перестал притворяться, будто не понимаю, что происходит.

В конце вечера она вышла вместе со мной. Остальные разошлись по парковке, наперебой желая спокойной ночи и одарив нас напоследок по одному многозначительному взгляду. И вот уже только мы с Элизабет стояли под навесом, за которым серебряными нитями падал дождь в свете неона. Ключи у нее в руке. И ни один из нас не спешит к своей машине.

— Насчет вчерашнего, — сказала она тише, теперь, когда зрители исчезли и больше не нужно было ничего изображать. — Ты ничего не сказал. Там, внутри. Хотя мог. История ведь отличная: Элизабет Старлинг, королева фестиваля, рыдает посреди тыквенного поля. Полный нервный срыв.

— Не моя история, чтобы ее рассказывать.

Она долго смотрела на меня сквозь розоватый от неона дождь. Лицо у нее было открытым — таким она редко позволяла ему быть в помещении, при людях, на свету.

— Спасибо, — сказала она. — За то, что ничего не упомянул. И за то, что сидел со мной в грязи. По-моему, вчера я так и не сказала.

— Не нужно было.

— Ты сел, — сказал я. — А ты не встала и не ушла домой. И меня не попросила уйти. Я понял, что это значило. — Я посмотрел, как вода стекает с края навеса. — Я сам бывал тем человеком, который остается один в темноте, Элизабет. Я знаю, чего стоит, когда кто-то просто садится рядом и не заставляет тебя об этом говорить.

Она на секунду замерла.

Потом улыбнулась, и навес с дождем словно выстроили вокруг нас маленькую комнату.

И снова эта прядь.

Та самая, что выбилась еще в пабе и прилипла к щеке, теперь влажная от мелких капель, которые ветер заносил под навес сквозь неоновый свет. Весь вечер я заставлял себя ее не трогать. Сидел рядом, раз десять мог протянуть руку — и не делал этого, потому что вокруг был полный стол людей, потому что не было ни одной веской причины и одновременно было слишком много причин.

Теперь стола не было.

Я протянул руку и заправил прядь ей за ухо.

Медленно.

Костяшкой пальца слегка скользнул по прохладной щеке — осторожно, как я делаю все, — и почувствовал, как она полностью замирает от моего прикосновения. Вдох, который она собиралась сделать, оборвался. Глаза поднялись к моим и остались там — большие, темные в розовом свете, без единой приготовленной шутки.

Несколько секунд никто из нас ничего не говорил.

Она смотрела на меня так, словно узнала обо мне что-то новое и теперь перестраивала все остальное вокруг этого знания.

Я подумал о том, чтобы сократить расстояние между нами.

И видел, что она думает о том же.

Но ни один из нас этого не сделал.

Пока нет.

И на этот раз не из трусости. Скорее из терпения. Из понимания, что сезон длинный и незачем торопить то, что уже совершенно очевидно движется к нам само.

— Спокойной ночи, Мэтт, — сказала она, и голос прозвучал чуть ниже, чем прежде.

Она пошла к своему хэтчбеку спиной вперед, один раз прокрутила ключи вокруг пальца и не отводила от меня глаз до тех пор, пока не пришлось отвернуться.

— Спокойной ночи, Элизабет.

Я поехал домой сквозь дождь, открыл дверь своего темного дома, и впервые он не показался мне караульным постом возле пустого здания.

Он казался временным.

Местом, где мужчина просто ждет — между чем-то хорошим и следующим хорошим.

Я еще долго лежал без сна, до чертиков напуганный этим ощущением, пока где-то в темноте страх тихо не переоделся и не превратился во что-то, чему я боялся дать имя еще сильнее.

Наверное, в надежду.

Я так давно ее не чувствовал, что уже забыл, какая она.

Глава 11

Элизабет