Она смотрела на меня снизу вверх, и изумление в ее глазах постепенно становилось чем-то другим, куда более тяжелым. Всего в тридцати сантиметрах от нас с карниза с ревом стекала вода. Через двор золотистыми точками светились окна домов ее семьи. Холод, адреналин и темнота — все словно сжалось до крошечного пространства между нами.

— Никто не поехал бы сюда в такую погоду, Мэтт. Никто не приходит на помощь так, как ты.

— Ты ведь была здесь. Я знал, что будешь.

Слова прозвучали тише, чем я собирался, и я сразу увидел, как они в нее попали.

Я сказал ей правду, даже не успев решить, хочу ли это делать: амбар никогда не был настоящей причиной. Я приехал, потому что знал — она будет здесь. Одна. Будет спасать его сама.

И я не мог вынести этой мысли.

Она услышала все это в шести коротких словах.

Изумление исчезло с ее лица, уступив выражению, почти похожему на то, будто ее застали врасплох.

— Это другое. Спасать его — моя обязанность. — Голос у нее стал тихим и неровным. Вода стекала по лицу, и теперь она даже не пыталась ее вытереть. — Это не твоя ферма, но ты все равно приехал. Ты постоянно приезжаешь.

Моя обязанность спасать.

Она сказала это так, словно иначе и быть не могло. Словно это был один из здешних непреложных законов.

И именно это меня и задело.

Она даже не слышала, в чем только что призналась.

В том, что взвалила на себя все хозяйство целиком и не представляла, что можно жить иначе. Что понятия не имела, как позволить хотя бы одному человеку снять с ее плеч хоть малую часть этой ноши.

Я это понимал.

Потому что сам так и не научился.

— Я буду приезжать, — сказал я. — Пока буду знать, что я тебе нужен, буду приезжать. Тебе, наверное, стоит это обо мне знать.

Теперь она не пыталась заполнить тишину нервной болтовней, не шутила, не захлопывала передо мной дверь. Просто Элизабет Старлинг смотрела на меня снизу вверх, и вся ее защита будто смылась дождем, шутки закончились, а я настолько далеко перешел ту черту профессиональной дистанции, которую обещал себе соблюдать, что теперь не нашел бы ее и по карте.

И стоя там, я понял: вот к чему я все это время двигался, не желая себе признаваться. Не к крыше. Крыша была лишь предлогом, точно так же, как раньше предлогом была папка с вопросами по фестивалю. Всю жизнь мне требовалась причина, чтобы где-то находиться, какая-то работа, оправдывающая мое появление. Потому что приходить просто потому, что тебе хотелось быть рядом, могли другие люди. Те, кто не назначил сам себя стеной, на которую опираются все остальные. А теперь я стоял здесь, промокший до нитки, и работы больше не было. Крыша спасена. Предлог исчерпан.

А уходить мне не хотелось.

Для этого не существовало никакого рапорта, который можно было бы заполнить.

Была только женщина под дождем и простой, неоспоримый факт: я хотел быть рядом с ней.

Я поднял руку. Убрал с ее щеки мокрую прядь, а большой палец задержался у линии челюсти. И она позволила. Даже едва заметно подалась в мою ладонь, ее глаза потемнели, и тридцать сантиметров между нами превратились в пятнадцать, а потом осталось всего каких-то два с половиной — те самые непреодоленные два с половиной сантиметра с тыквенного поля, которые я с тех пор таскал с собой, словно камень в кармане…

На подъездную дорожку упал свет фар.

Один пикап, за ним второй, потом третий — они подпрыгивали на залитой водой дороге, дальний свет прорезал дождь. Кавалерия, которую Айрис успела вызвать еще с крыльца, прежде чем Хизер благополучно увела ее в дом, прибыла поздно и шумно. Впереди ехал Джонас, за ним Гвен, а в машинах, казалось, набилась половина семьи. Все они ехали спасать амбар, потому что именно так эта семья и поступала.

Они приходили.

Все до единого.

При первых же признаках беды.

Не дожидаясь, пока им скажут, что это их проблема и им ее решать.

И от этого зрелища меня будто ударило прямо в грудь.

Мы с Беккой выросли семьей из двух человек, и когда с нашей жизни срывало крышу, существовала ровно одна пара рук, способная удержать ее на месте.

Моя.

Я никогда не знал, что бывает вот так. Ни разу в жизни не стоял посреди двора и не смотрел, как люди, которых ты любишь, один за другим появляются из темноты просто потому, что кому-то из них нужна помощь. Без приглашения. Без подсчетов. Без вопросов, чья это вообще обязанность.

Я смотрел на них с каким-то почти благоговейным изумлением, но под ним скрывалось другое чувство, острое, неприятное, которым я не гордился. Простое, детское: вот, значит, как это должно быть.

А еще глубже пришло новое понимание женщины, вокруг которой они все сейчас собрались.

За ее спиной стояли все эти люди, и все равно она приучила себя спасать амбар в одиночку.

Элизабет отступила.

Между нами снова открылись эти несколько сантиметров.

Их мгновенно заполнил дождь.