— Офицер. — Она изо всех сил пыталась не улыбнуться и проигрывала. — Часто сюда заходите?

— Достаточно часто.

— Неправда, — сказал Леви. — Он приходит, выпивает одно пиво стоя, будто вот-вот вызов по рации поступит, и уходит. Я сам видел. Самое печальное зрелище в этом пабе, а у нас, между прочим, один динамик в музыкальном автомате сломан.

— Это вопиющее искажение фактов, — возразил я, смутившись именно потому, что все было чистой правдой.

— Хоть раз в жизни сядь и нормально поужинай, Хартфорд, — с ухмылкой бросил Леви.

— Я сижу.

— Ты сидишь как человек, который ждет вызова по рации, — заметил Джуд, даже не отворачиваясь от спора с Харпер.

Все за столом рассмеялись, и Элизабет тоже засмеялась — каким-то образом не надо мной, никогда не надо мной; это был смех, в котором находилось место и для меня, — и именно тогда весь этот вечер из засады превратился во что-то, откуда мне уже не хотелось уходить.

Принесли претцели. Саванна Холлоуэй поставила их на стол, одним взглядом оценила рассадку и не сказала ни слова, хотя выражение ее лица сказало абсолютно все. Потом ушла на кухню — вероятно, доложить обстановку, потому что минуту спустя Саймон выглянул в окно раздачи и кивнул мне, а я предпочел никак этот кивок не трактовать.

Все было легко. Именно это весь вечер снова и снова заставало меня врасплох — насколько все было легко. Леви обнимал Бекку одной рукой и сидел с тем особенным спокойствием человека, у которого все, кого он любит, находятся на расстоянии вытянутой руки.

А я никак не мог перестать смотреть на нее.

Пришлось хотя бы самому себе в этом признаться, потому что до этого я рассказывал себе красивую историю про обязанности куратора, долг перед обществом и необходимость быть ответственным, но она окончательно развалилась примерно во второй раз, когда Элизабет рассмеялась над чем-то, что сказала Харпер, и запрокинула голову. Она смеется всем телом. Ничего не сдерживает, ничего не отмеряет — глаза закрываются, ладонь прижимается к ключице, словно ей приходится физически удерживать себя от того, чтобы рассыпаться, а из свободного узла каштаново-рыжих волос с каждым разом выбивается еще одна прядь. После дождя одна такая прядь прилипла к ее щеке, и она ни разу этого не заметила, а я провел неприлично большую часть вечера, удерживая себя от желания протянуть руку и убрать ее. Мне хотелось сделать это за нее, но каким-то образом я все-таки сдержался и оставил руки при себе.

Она была красивой. Я знал это всегда — так же, как просто знаешь какой-нибудь факт. Но есть разница между тем, чтобы знать, что женщина красива, и сидеть достаточно близко, чтобы видеть, как янтарный свет скользит по ее лицу, пока она смеется над чужой шуткой, сияя так ярко, что, кажется, от нее самой идет тепло, — и вдруг понять всем собой, где-то там, куда факты вообще не имеют доступа, что ты готов просидеть в этой кабинке под шум дождя всю оставшуюся жизнь, лишь бы находиться рядом, пока она так светится.

А ее колено под столом постоянно задевало мое. Раз в несколько минут.

Ни один из нас не отодвигался.

— Медведь, — сказала Харпер, снова возвращаясь к спору, словно просто поставила его на паузу. — Джуд. Это была собака.

— Это был медведь, — настаивал он.

— Это была собака Броуди Кэссиди.

— Ладно. Тогда собака Броуди размером с медведя.

— Собака Броуди размером с собаку, Джуд. Ее зовут Уофлз, и в прошлый вторник она копалась в мусорном баке у школы и жрала ботинок, причем ни один человек за все это время не почувствовал, что его жизнь в опасности.

— Тебя там не было. Был обеденный перерыв, я пробегал мимо школы. Оно выскочило из-за мусорного бака…

— Потому что именно там водятся ботинки?

— …на четырех лапах, быстро двигалось, и я провел оценку угрозы.

— Ты издал звук, — сказала Харпер. — Из надежного источника мне известно, что ты издал звук.

Джуд ткнул в нее претцелем.

— Это тебе Белла рассказала. Дети были на перемене на площадке…

— Белла рассказывает мне все. Ей семь, и свидетель из нее куда лучше, чем из тебя. — Харпер откинулась на спинку, полностью довольная собой. — Она сказала, цитирую: «Джуд закричал как перепуганная сипуха».

— Это клевета, — возразил он.

— Это свидетельские показания.

— Элизабет. — Джуд воззвал к ней через весь стол. — Ты разбираешься в живности. Скажи ей, что большую собаку вполне можно принять за медведя.

— Я в это не полезу, — сказала Элизабет, — замечу только, что, если из мусорного бака действительно вылез медведь и откликнулся на имя Уофлз, у нашего города новости посерьезнее Праздника урожая.

Она потянулась через меня за горчицей — могла ведь просто попросить передать. Но не попросила. Ее плечо ровно на секунду тепло прижалось к моему, и пульс совершенно вышел из-под контроля, а Бекка наблюдала за всем этим поверх своего бокала с видом ученого, фиксирующего результаты эксперимента.