Вот что не выходило у меня из головы. Не сами слезы. А расстояние, которое она создала между ними и всеми людьми, которые ее любили. Она ушла так далеко, к самым дальним рядам, лишь бы звук не долетел до окна второго этажа, а утром наверняка встала, налила себе кофе и приготовила шутку для каждого, кто зайдет в дверь, — и никто не догадается, что она делала прошлой ночью в темноте. Я знал. И не мог от этого отделаться.

Потом я думал о ней десять минут спустя — как она села рядом со мной в грязь и темноту, потому что не хотела быть одна, но и не хотела, чтобы ее видели, и каким-то образом решила, что со мной можно и то и другое. Я думал о ее руке в паре сантиметров от моей на холодной земле. Примерно с двух часов ночи я периодически возвращался мыслями к этим нескольким сантиметрам, хотя ни с профессиональной, ни с личной точки зрения не имел никакого права столько о них думать.

Сегодня она наверняка снова пошла работать. Именно это больше всего не давало мне покоя по дороге в город. Встала, натянула привычную улыбку и заняла место за стойкой Stop & Go с кружкой кофе в руке и готовой шуткой для каждого, кто войдет, — и ни один из них не узнает, что она делала прошлой ночью в темноте, потому что она не позволит им узнать. Возьмет весь этот груз на себя и просто проживет еще один день.

Я пока не знал, что вообще должен делать мужчина с такой женщиной.

Поэтому решил, что речь просто об ужине. Бекка и Леви, возможно, засада со свадебными фотографиями, возможно, очередная затея, для которой им нужен мой грузовик. Но чего я никак не ожидал, входя в теплый шум «У Холлоуэя» и стряхивая дождь с куртки, — ореховые панели, янтарный свет, музыкальный автомат тянет что-то медленное, Саймон Холлоуэй виднеется в окне на кухню, склонившись над жарочной поверхностью, — так это увидеть, кто сидит в угловой кабинке.

В большой круглой, в самом дальнем углу — подковой, человек на восемь, обычно занятой какой-нибудь компанией на день рождения. Бекка. Леви. Харпер, которая как раз о чем-то спорила с Джудом через весь полукруг стола; оба подались вперед, словно адвокаты противоборствующих сторон. А с дальней стороны, снимая пальто и смеясь над тем, что только что сказала Харпер, сидела женщина с каштаново-рыжими волосами, выбивающимися из узла…

Элизабет.

Всю дорогу я по одному пальцу отрывал от нее собственные мысли и почти преуспел — пока не вошел в тепло, в янтарный свет и не увидел ее. Вся проделанная работа рассыпалась за секунду. Волосы наполовину выбились из узла, в них еще блестели дождевые капли, щеки порозовели от тепла в помещении, и выглядела она… Тут не существует никакой профессиональной формулировки. Она выглядела как то, чего я слишком долго старался не хотеть вслух.

Она увидела меня в ту же секунду и замерла, одной рукой все еще застряв в рукаве пальто. Я увидел, как в ее лице вспыхнуло воспоминание о прошлой ночи — дождь, грязь, те несколько сантиметров холодной земли между нашими руками, — и в тот же момент почувствовал, как оно отозвалось у меня в груди. Потом она слегка, до невозможности красиво порозовела и посмотрела на Бекку, а та наблюдала за нами с безмятежностью женщины, чей план выполнялся точно по расписанию.

И вот тут вся схема разложилась передо мной аккуратно, словно чертеж. Сообщение. Зеленая рубашка. Не спорь. Кабинка на восемь человек, где семеро уже сидели, и один свободный участок дивана — по совершенно невероятному совпадению именно там, где требовалось. Сестра не пригласила меня на ужин. Она провела целую операцию, а я сам въехал прямо в ее ловушку в своих хороших ботинках.

— Ты сказала, будет девичник, — обвинила ее Элизабет. — Я поняла, что ты врешь, еще когда появились Леви и Джуд, но серьезно? Можно было сделать это еще очевиднее?

— Я сказала, будет вечер, — ответила Бекка. — А часть про девочек была условной. — Она просияла, глядя на меня. — Мэтт, ты пришел. И надо же, зеленая рубашка. — Она похлопала по единственному свободному месту, которое, по совершенно невероятному совпадению, находилось прямо рядом с Элизабет. — Садись. Мы заказали претцели.

Я посмотрел на сестру. Сестра посмотрела на меня, вскинув обе брови и явно предлагая мне попробовать сделать ситуацию неловкой.

Я быстро прикинул шансы развернуться и уехать домой и обнаружил, что совершенно этого не хочу.

И это было самой убийственной уликой во всем деле. Она меня поймала. И хуже того — я был этому рад.

Подкова была занята по всему кругу, кроме одного свободного места на диванчике, и, если только я не собирался развернуться и снова выйти под дождь, мне оставалось лишь протиснуться по изгибу и сесть рядом с Элизабет Старлинг — достаточно близко, чтобы рукав ее пальто задел мою руку, когда она наконец сняла его до конца, достаточно близко, чтобы почувствовать запах дождя в ее волосах, — и сказать со всеми остатками самообладания:

— Добрый вечер.