— Я знаю, каково это, Элизабет. Быть тем, кто не спит. Решить, что все остальные могут отдыхать, потому что ты обо всем позаботишься. Я прекрасно знаю, каково это.

Я сидела в грязи с перехваченным горлом и понимала: Бекка тогда в Stop & Go была права. Нас поломало одинаково. Просто сейчас он показал мне свою трещину, чтобы доказать, что видит мою, положил ее между нами в грязь, словно человек, который показывает пустые ладони: смотри, у меня ничего нет, я тоже не стану пытаться тобой управлять.

Я не пошутила. После целой жизни, проведенной за ловким уворачиванием от всего серьезного, это даже меня удивило. Я сидела под дождем на ледяном тыквенном поле рядом с Мэттом Хартфордом и не пыталась отшутиться или спрятаться. Просто позволила ему увидеть меня. Всю. Впервые за столько лет, что я уже не могла вспомнить, когда такое случалось в последний раз.

Наши руки лежали на холодной земле между нами. Близко. Не касаясь. Пара сантиметров, может, даже меньше — его и моя, рядом на мокрой земле. Я посмотрела на это крошечное расстояние и почувствовала, как оно будто гудит, как весь мой мир сужается до темного промежутка между его рукой и моей. Я подумала о том, чтобы его сократить. И мне показалось, что он думает о том же. Но ни один из нас не пошевелился, потому что некоторые расстояния не сокращают под дождем, когда один из вас только что плакал. Иногда этим нескольким сантиметрам просто нужно позволить остаться.

— Ты испортишь пальто, — сказала я наконец. Голос почти перестал дрожать. — Если будешь сидеть в грязи.

— Оно и не такое переживало.

— Неправда. Это очень хорошее пальто.

И вот она — шутка. Слабенькая, тихая и запоздалая, но все-таки шутка. Мэтт тихо выдохнул — может быть, даже рассмеялся, — но руку не убрал и сам не отодвинулся. И мы еще немного посидели в холоде, ничего не исправляя, сохраняя между нами эти несколько сантиметров, пока я не почувствовала, что уже могу встать. Он попрощался и сказал, что скоро со мной поговорит.

Я смотрела, как он уходит. И все это время под страхом и холодом во мне уже тихо устроилось что-то еще, заняло свое место и отказывалось уходить. Только когда я вернулась в дом и стала стягивать промокшее пальто, а сердце все еще колотилось, мне удалось наконец назвать это.

Я позволила ему остаться.

Вот что меня выдало. Меня саму. Я так боялась понять, что это значит, а оказалось, все очень просто. Я позволила ему остаться. И хотела, чтобы он остался.

Стоя посреди темной кухни и капая водой на пол, я поняла, что влипла по-крупному.

И впервые мне было от этого не совсем жаль.

Глава 10

Мэтт

Я уже закончил смену и собирался ехать домой, когда мне написала Бекка.

Бекка: «У Холлоуэя». Семь вечера. Не спорь.

Я позвонил ей, потому что сообщения такого рода от моей сестры исторически предшествовали некоторым из худших вечеров в моей жизни. Она отклонила звонок и прислала в ответ один-единственный эмодзи тыквы, который ничего не объяснял, а следом — надень зеленую рубашку, что объясняло еще меньше.

Зеленая рубашка была темного охотничьего оттенка, на пуговицах. Бекка подарила ее мне два Рождества назад, и с тех пор я надевал ее ровно два раза. Я надел ее. Закатал рукава до предплечий. Темные джинсы. Хорошие ботинки — коричневые, не рабочая пара с белой соляной полосой на носках. Кожаная куртка с крючка у двери, потому что около трех снова начался дождь и с тех пор так и не прекратился.

По дороге к выходу я посмотрел на себя в зеркало в прихожей и не позволил себе додумать до конца ни одну из мыслей, которые тут же полезли в голову. Эту дисциплину я оттачивал всю жизнь — всякий раз, когда не хотел делать поспешных выводов.

Под дождем Свитбрайер становится мягче. Я ехал сквозь темноту, дворники размеренно отбивали ритм, мимо Stop & Go со светящейся вывеской и одинокой машиной у колонки, мимо закрытого магазина кормов и хозяйственного, возле которого под брезентом лежала гора тыкв. Мокрый асфальт удваивал все вокруг: каждое окно растекалось золотым пятном, каждый задний фонарь вытягивался длинной красной полосой. Клены вдоль главной улицы окончательно вспыхнули огнем, половина листьев уже опала и мокро прилипла к дороге, а весь город пах дождем на еще теплом асфальте и дымом из чьей-то трубы.

Всю дорогу я думал о ней. Вот в чем была проблема.

Я думал о том, как прошлой ночью она стояла под дождем между рядами тыкв, обхватив себя руками, с мокрым лицом, лишенным до последней капли той яркости, на которой она, кажется, держит весь свой мир. Мне доводилось видеть немало людей в худший час плохой ночи. Со временем учишься смотреть и не отводить взгляд. Но тогда я все-таки дрогнул — где-то под ребрами, — и с тех пор это ощущение не отпускало. Потому что это была она. Потому что в ту минуту, в темноте, она выглядела самым одиноким человеком во всем городе, хотя Элизабет никогда не бывает одна. Более того, именно благодаря ей половина Свитбрайера тоже не чувствует себя одинокой.