Тыквы ничего не сказали. Они с холодным достоинством сидели в темноте, пока я стояла среди них, закрыв лицо руками, и наконец тихо распадалась на части — из-за фермы, из-за того, какой маленькой и хрупкой выглядела бабушка на больничной койке, из-за пронизывающего до костей ужаса, что именно я окажусь той Старлинг, которая все провалит, позволит ста годам семейной истории выскользнуть сквозь пальцы именно в свою смену, когда фестиваль оказался в ее руках, той, которая пообещала старой женщине — и не смогла выполнить обещание. Дождь насквозь промочил мое пальто, а я позволила ему, потому что холод и мокрая одежда хотя бы были чувствами, которые я могла объяснить.

Я не услышала грузовик. Вот насколько меня накрыло.

Я услышала, как тихо захлопнулась дверца, потом — неторопливые шаги по дороге, а затем снова ничего. Я резко обернулась, сердце заколотилось, лицо наверняка представляло собой полный кошмар, а у края тыквенного поля под дождем стоял Мэтт Хартфорд с поднятым воротником и папкой в одной руке, уже размокшей по углам. Он остановился метрах в трех от меня, сохраняя почтительное расстояние, и просто смотрел. И его лицо…

Его лицо — никакой тревоги, никакого желания поскорее сбежать, никакого «о боже, что теперь делать», из-за которого большинство людей тут же бросаются искать салфетку или выдают какую-нибудь пустую фразу для утешения. Он посмотрел на меня, стоящую под дождем, увидел всю картину целиком, понял — я прямо видела, как он понял, — и решил не говорить об этом ни слова.

— Я приехал привезти бумаги для конкурса талантов, которые ты мне дала, — наконец тихо сказал он, чуть приподняв размокшую папку. — Увидел свет. Потом увидел, как ты вышла.

Он немного помолчал.

— Я уйду, если хочешь, чтобы я ушел.

Любой другой человек в моей жизни, найди он меня здесь, тут же кинулся бы ко мне, обнял, начал спрашивать, что случилось, что произошло, чем помочь, — и мне пришлось бы уже успокаивать его, собирать лицо обратно, выуживать откуда-нибудь шутку и свое «да правда, все нормально», а потом за руку уводить человека от края моего обрыва. Потому что именно так бывает, когда позволяешь другим увидеть, как падаешь. Твои слезы превращаются в очередное мероприятие, которое приходится проводить самой.

А Мэтт просто стоял под дождем и предлагал уйти.

— Не надо, — сказала я, и голос надломился. — Уходить. Не уходи. То есть… — Шутки не было. Я потянулась за ней, а полка оказалась пустой, выметенной дочиста. — На самом деле я не хочу быть здесь одна. Просто не хотела, чтобы кто-нибудь видел.

Он кивнул, будто это было совершенно понятно, будто разница между «не хочу быть одна» и «не хочу, чтобы меня видели такой» была самой естественной вещью на свете. Возможно, для него так и было.

А потом он не стал торопиться, суетиться или спрашивать, что случилось. Просто подошел, посмотрел на мокрую землю между двумя рядами тыкв, опустился и сел прямо туда. В грязь. В холоде, темноте и под дождем он уселся на промокшую землю с видом человека, который устраивается надолго, посмотрел на черные поля так же, как смотрю на них я, и не сказал ни слова.

И я села рядом. А что еще мне оставалось?

Земля была ледяной, мокрой и мгновенно стала совершенно невыносимой, но мне было все равно. Мы сидели под дождем между рядами, не касаясь друг друга, оставив между нами осторожные несколько сантиметров, и смотрели на темные очертания кукурузного лабиринта и холмов. Где-то внизу, возле ульев, сова снова и снова задавала свой единственный вопрос, а Мэтт Хартфорд не пытался ничего исправить. Не говорил, что все обязательно наладится. Не спрашивал, что со мной. Не тянулся ко мне. Просто сидел рядом в холодной грязи и позволял мне быть человеком, у которого в этот момент все было совсем не в порядке. И не уходил.

От этого меня едва не разломало сильнее, чем от страха за ферму.

— Цифры не сходятся, — наконец сказала я в темноту. Не знаю, зачем сказала. Я никогда такого не говорю. — По фестивалю. Я просчитала все тремя способами. Даже при самом хорошем раскладе мы не… — Голос сорвался, и я позволила ему сорваться, даже не извинившись, что было для меня в новинку. — Я пообещала ей. Сидела у ее кровати и пообещала, а теперь не знаю, смогу ли выполнить обещание. И сказать ей не могу, потому что ей нужно отдыхать и не волноваться, поэтому я просто… — Я махнула рукой на дождь, на ряды, на саму себя — промокшую насквозь и нелепую. — Прихожу сюда и рассказываю все тыквам.

Некоторое время он молчал. С кончиков его волос стекала вода.

— Моя сестра в детстве думала, что я вообще не сплю, — сказал он, не глядя на меня. Смотрел в темноту и рассказывал как бы между прочим, словно протягивал что-то человеку, который не способен принять это прямо в руки. — Наших родителей… в общем, почти никогда не было рядом. Во всяком случае, тогда, когда это действительно имело значение. Поэтому многое делал я. Проверял двери. Сидел с ней по ночам, когда она не могла уснуть. Она думала, что мне просто почти не нужен сон, что я таким родился, и я позволял ей так думать, потому что иначе пришлось бы объяснить маленькой сестре: одному из нас нужно бодрствовать. И этим человеком буду я.

Тогда он повернул голову и посмотрел на меня сквозь дождь. Его темные глаза были спокойными, твердыми и будто видели сквозь меня до самого дна, туда, где я прятала все остальное.