И у меня внутри все медленно и предательски перевернулось, потому что я тоже это заметила. Конечно, заметила. Я замечаю за этой кассой все — это моя работа, — и каждый его визит я отмечала и аккуратно складывала куда-то в ту часть головы, куда старалась особенно не заглядывать. Батончик, который он так и не съел. Лед. То, как он задерживался чуть дольше, чем нужно, почти ничего не говорил и покупал первое, на что падала рука, будто покупка была всего лишь платой за право пять минут постоять, облокотившись на мою стойку. Он приходит сюда ради меня? Вопрос лежал прямо передо мной, и что-то внутри потянулось к нему, до стыда сильно желая, чтобы ответ оказался «да». А потом я сделала то, что делаю всегда: взяла всю эту мысль и положила обратно. Потому что это Мэтт Хартфорд — самый обстоятельный мужчина во всем округе, а обстоятельные мужчины не забывают, зачем пришли, из-за какой-то кассирши. Наверное, ему просто нравился кофе.

— Мама! Нет. А что касается Донны, — добавила я, — у нее разыгралось воображение.

— Донна работает в Stop & Go дольше, чем ты живешь на свете, и еще ни разу не ошиблась насчет покупателя, — совершенно невозмутимо сказала мама и подняла кружку. Я уже открыла рот, чтобы выдать сокрушительный ответ — он был готов, заряжен и ждал своего часа, — и тут она поморщилась.

Совсем чуть-чуть. От любого другого человека на свете она бы это скрыла. Пальцы поднялись к правому виску и прижались к нему, а сама она замерла — именно так, как я уже научилась замечать: кружка зависла на полпути к столу, глаза закрылись, спасаясь от света лампы.

— Голова, — заключила я. Не спросила.

— Ничего страшного.

— У тебя вокруг рта кожа сереет, и ты мне врешь.

— Со мной все в порядке, а у моей дочери ипохондрия за двоих. — Но глаза она так и не открыла, свет лампы явно превратился для нее в нож, а приступы в последнее время случались все чаще — с тех пор как бабушка попала в больницу, с тех пор как тревога и недосып поселились в нашем маленьком доме и отказались платить за жилье.

Я уже встала. Выключила верхний свет, достала из морозилки прохладный компресс, который теперь держала там наготове, и вложила ей в руку.

— В кровать. Давай. Шторы закрыть, компресс на лоб, дверь прикрыть — полный курортный пакет.

— Еще чего. — Она сказала это, не открывая глаз, отчего властности в голосе заметно поубавилось. — Я сама укладываю себя спать еще с тех времен, когда тебя на свете не было. До лестницы как-нибудь доберусь.

— Конечно, доберешься. Но не одна. — Я забрала у нее кружку и поставила в раковину. — Потому что, если я позволю тебе из гордости самой маршировать наверх, ты по дороге остановишься в ванной, снимешь серьги, протрешь столешницу и проверишь корзину для белья, потому что физически не способна пройти мимо какого-нибудь дела. И в итоге ляжешь только к половине десятого, а головная боль уже успеет победить. А если займусь этим я, через четыре минуты ты будешь лежать в темноте. У меня тут курорт строгого режима.

— Элизабет.

— Мам. — Я протянула руку ладонью вверх и стала ждать. — Дай мне помочь. Ты бы на моем месте уже все сделала, не успей я даже договорить, и сама это знаешь. Так что не заставляй меня стоять здесь с протянутой рукой, как гостиничного посыльного.

Она долго смотрела на мою ладонь. Потом пробормотала что-то о том, что вырастила тирана, и взяла меня за руку.

Я помогла ей подняться по лестнице, придерживая под локоть, хотя она делала вид, будто вовсе в этом не нуждается, задернула шторы, чтобы свет со двора не пробивался в комнату, уложила прохладный компресс ей на глаза и уже почти вышла в темный коридор, когда она позвала меня.

— Лиззи.

— Мам.

— Ты ведь скажешь мне. Если начнешь сильно переживать. Если тебе понадобится моя помощь, правда? — Из-под компресса ее голос звучал тихо, и дело было не в головной боли. — Ты же не станешь все скрывать, чтобы меня поберечь. Тебе нельзя так делать, знаешь ли. Я здесь все еще мать. Где-то это наверняка прописано. Есть документы.

И вот она — та правда о моей матери, которая всегда была ближе всего к тому, чтобы меня сломать. Она лежала в полной темноте, а мигрень будто раскалывала ей череп надвое, но тревога, которая поднялась за ней по лестнице, была не из-за фермы и не из-за крыши сарая. Из-за меня. Она боялась, что я скрываю от нее, как сильно нервничаю.

А я именно это и делала. Прямо сейчас. Прямо ей в лицо, в темноте, пока укрывала ее одеялом, а она не открывала глаз от боли.

— Я бы сказала, — легко и непринужденно ответила я, прибегнув к самому старому своему трюку. — Поспи. Я закончу с заказами для продавцов и тоже лягу. Позови, если понадоблюсь.

— Ты мне никогда не бываешь нужна. Ты просто появляешься. — Пауза, а потом из-под компресса сухо, как пыль: — Очень раздражает. Как думаешь, откуда ты это взяла?

Я фыркнула от смеха, который так и не вырвался наружу до конца, пожелала ей спокойной ночи, прикрыла дверь и на секунду замерла в темном коридоре, все еще держась за ручку, потому что она заметила. Она знала, что я волнуюсь. Матери — первые в мире детективы. Просто доказательств у нее пока не было, и я собиралась сделать все, чтобы они так и не появились, потому что, как только Хизер Старлинг поймет, насколько мне на самом деле страшно, она тут же вылезет из кровати, несмотря на головную боль, и попытается взвалить на себя еще и мою половину.