Элизабет согнулась над судейским столом от смеха так сильно, что где-то потеряла мегафон. Одной ладонью она упиралась в стол, чтобы не свалиться, а когда наконец смогла вдохнуть и выпрямиться, нашла меня взглядом сквозь весь этот шум и пирожное побоище. На одну секунду фестиваль исчез. Остались только мы двое, смотрящие друг на друга через смеющуюся толпу: ее лицо открытое, сияющее, без привычной защиты, мое — наверняка совершенно нелепое. И она одними губами произнесла три слова.

Ты отпустил себя.

Да. Она увидела. Она бросила мне вызов, я его принял, и она поймала тот самый момент. И вместо ощущения, будто меня загнали в угол, я почувствовал, что меня увидели. По-настоящему. И это не ранило. Настолько непривычное чувство, что даже мысленной папки для него у меня не нашлось.

Донна подошла с рулоном бумажных полотенец и выражением глубокого материнского удовлетворения. Джун подняла телефон и зачитала вердикт.

— Джуд Барретт. И даже близко никого нет — шумомер чуть не лопнул. Так орали за него, что где-нибудь на горе наверняка сошла небольшая лавина.

Айрис, как единственный человек за этим столом, хоть сколько-нибудь напоминавший официальную власть, стукнула завернутой в одеяло рукой по подлокотнику и голосом, не допускающим никаких возражений, утвердила решение телефона. Потом царственно указала пальцем на меня и добавила:

— А второе место жрало этот пирог так, будто от этого зависела жизнь.

И толпа снова закричала.

За второе место.

За копа со взбитыми сливками в бровях и пирогом на воротнике. Теплая волна одобрения прокатилась по лужайке, слишком громкая для человека, который вообще-то проиграл. А когда толпа начала расходиться, ко мне все равно подходили люди — кто-то хлопал по плечу, кто-то кивал из-за тюков сена. Старик, которому я когда-то помог откопать занесенную снегом подъездную дорожку, проходя мимо, крепко сжал мне руку и сказал:

— Рад видеть, сынок. Правда рад.

Так и не уточнив, что именно ему было так радостно видеть.

Тетя Эгги перехватила меня, прежде чем я успел сделать хотя бы три шага к крану.

Моя двоюродная бабушка — маленькая, высушенная солнцем женщина, напрочь лишенная сентиментальности, которая железной рукой управляет кемпингом «Риверсайд Пайнс», где живут Бекка и Леви, а городскими ставками — еще более железной. Она пробиралась ко мне сквозь толпу, прижав к боку свою тетрадь, а очки для чтения были сдвинуты на макушку. Выглядела она как человек, готовый оспорить счет.

— Ты стоил мне четырех долларов, Мэттью.

— Привет, тетя Эгги.

— Четыре доллара. Я поставила на твою победу. Не на призовое место — на победу.

Она остановилась передо мной и задрала голову, разглядывая взбитые сливки, пятно пирога на воротнике и улыбку, которую я все еще никак не мог взять под контроль.

— А потом ты размяк на финишной прямой, ржешь как ненормальный, пока пожарный тебя обходит. Несерьезно. Недисциплинированно. — Она фыркнула. — В раунде с костюмами хочу получить за свои деньги хоть что-нибудь.

Извиняться перед Эгги бессмысленно. Оправдываться тоже. Поэтому я сделал то, чему мы с Беккой научились много лет назад: просто стоять и ждать, пока непогода пройдет. Когда мы были детьми, Эгги всегда следила, чтобы у нас было место, где можно находиться, если дома находиться не хотелось.

Она по-прежнему смотрела на меня. Спор с ее лица уже исчез, а из-под него проступило что-то более старое и тихое. Она протянула руку и шершавым большим пальцем стерла полоску сливок с моей челюсти, словно мне снова было девять.

— Ты только посмотри на себя, — пробормотала она скорее себе. — Весь город видел тебя с пирогом на морде, а ты улыбаешься так, будто снова проводишь лето в «Пайнс».

Она медленно покачала головой.

— Я годами пыталась потерять на тебе четыре доллара, Мэттью. Лучшие деньги, что я когда-либо тратила. Я тобой горжусь, милый.

А потом, прежде чем это успело превратиться во что-то, что нам обоим пришлось бы признать вслух, она стащила очки с головы на нос и снова стала сугубо деловой.

— Раунд с костюмами. Ставлю на тебя десять, так что что бы эта девчонка Старлинг ни задумала, выкладывайся по полной. Второй раз меня не позорь.

И она затопала обратно в толпу собирать долги, уже раскрыв тетрадь, очки поблескивали на солнце. А я остался стоять с засыхающим пирогом на воротнике и вдруг понял, что только что Эгги на своем родном языке сообщила мне, что любит меня, гордится мной и много лет ждала момента, когда увидит меня счастливым.

Четыре доллара.

Даром, считай.

Я отмылся у крана возле торговой палатки — холодная вода, одолженное полотенце — и как раз вытирал последние сливки из бровей, когда меня нашла Элизабет. Все еще сияющая, все еще едва сдерживающая смех, и впервые без планшета в руках.

— Офицер Хартфорд, — сказала она. — Признаюсь честно: я была уверена, что вы будете есть пирог так, словно заполняете служебный отчет.

— Таков был план.

— И что случилось с планом?