И тут еще выяснилось, что люди делали ставки. Вот этого я не ожидал. По всей лужайке — кто украдкой, кто совершенно открыто — Свитбрайер ставил на нас деньги, и каждый доллар в итоге стекался к одному складному стулу у края судейского стола, где моя двоюродная бабушка Эгги развернула целую букмекерскую контору: вела толстую тетрадь со ставками вязального кружка на весь конкурс, одновременно делая вид, будто любуется украшением стола. В тихом гуле голосов я не раз услышал собственное имя: На копа запиши меня. Ставлю на копа, он голодным выглядит. Да нет, пожарный тренировался, ты видел, как он выпады делал? — и наблюдал, как один за другим жители города ненавязчиво проходили мимо стула Эгги, негромко называли имя и сумму и уходили, став как минимум богаче на предвкушение.

В первом ряду, под тремя одеялами, на садовом кресле, которое, судя по всему, вынесли и установили общими усилиями всех ее дочерей, восседала Айрис Старлинг. На это утро ее выпустили из Большого дома на условиях соглашения, пункты которого я мог только вообразить. Маленькая, с острым взглядом, она сидела там, словно генерал, проводящий смотр войск, которыми по большей части недоволен. Заметив, что я смотрю на нее, Айрис не улыбнулась. Только чуть-чуть наклонила голову — едва заметно, словно признавала солдата, которого лично призвала на службу и теперь намеревалась оставить в строю. Я ответил таким же кивком.

На несколько рядов дальше стояла Гвен с тремя детьми и стаканом сидра в руке и смотрела на стол участников — вернее, на одного конкретного мужчину за дальним его концом. Я проследил за ее взглядом, потому что, когда эта работа уже въелась в кровь, иначе не получается, и взгляд вел прямиком к Броуди Кэссиди. Когда он поднял глаза от пирога и нашел Гвен в толпе, между ними что-то промелькнуло — быстрое, яркое и тут же надежно спрятанное. А Гвен опустила глаза на свой сидр, словно тот только что задал ей вопрос.

Мой план состоял в том, чтобы победить быстро и при этом ничего не чувствовать. Я решил: раз уж меня насильно втянули во все это, буду относиться к задаче как к тактической операции — оптимальный размер укуса, минимум движений, никаких лишних усилий. И я выиграю, потому что не участвую в соревнованиях ради поражения. Сделаю это, намертво пристегнув достоинство на место, а потом все закончится.

За секунду до старта Элизабет поймала мой взгляд со ступенек. Ничего не сказала. Просто посмотрела на меня и чуть склонила голову. Во взгляде читался вызов, а под ним — что-то мягче, почти: Ну же. Отпусти себя. Хоть один раз. Слабо?

— Участники, приготовились! — крикнула Элизабет. — На старт. Внимание…

Я отказался от плана.

Сам не до конца понимаю почему. Хотелось бы сказать, что это тоже была стратегия, но на самом деле это было полной противоположностью стратегии. Прогудел сигнал, три сотни человек взревели, а я на глазах у всего Свитбрайера уткнулся лицом в тыквенный пирог. И где-то на третьем огромном, совершенно нелепом куске, когда взбитые сливки уже были на обеих бровях, начинка размазалась по подбородку, а мое достоинство окончательно покинуло пределы округа, что-то у меня в груди вдруг отпустило — что-то, что, кажется, было намертво затянуто болтами с тех пор, как мне исполнилось лет четырнадцать.

Я проиграл. И проиграл с треском. Джуд Барретт втянул в себя этот пирог как одержимый — так, словно четыре картофелины накануне и правда были вполне законной стратегией подготовки, — а потом вскинул руки над головой и взревел, весь в начинке, застрявшей в бороде, пока Харпер кричала ему что-то, что могло быть как поздравлением, так и угрозой. Но я пришел вторым. И когда поднял голову, я смеялся. По-настоящему смеялся — всем телом, так, как не сумел бы засмеяться по команде, даже если бы мне заплатили, так, как не смеялся уже столько лет, что мышцы, отвечающие за это, казались чужими.

Всю жизнь я был тем, кто наблюдает. Тем, кто стоит с краю, спиной к стене, следит за дверью и делает так, чтобы все остальные могли спокойно веселиться. Тем, кто охраняет границы, чтобы люди, которых он любит, внутри могли позволить себе быть беспечными. Сам я ни разу не был по эту сторону. И так долго убеждал себя, что именно такой я и есть — наблюдатель, опора, человек на краю, — что успел забыть: когда-то это вообще было моим выбором.

А потом женщина в вязаной шапке чуть склонила голову и взяла меня на слабо — сунуть лицо в пирог. И я сунул. И одно-единственное утро мир каким-то образом не развалился без меня на посту, небо не рухнуло, а люди смеялись вместе со мной, а не где-то в безопасности за стеной, у которой я привык стоять. Я оказался внутри. Впервые, сколько себя помнил, я был участником праздника, а не тем, кто его охраняет, и то, что я почувствовал сквозь шум, пирог и все остальное, было настолько огромным и одновременно настолько простым, что мне стало неловко.

Я сидел весь в пироге и смеялся, а через лужайку заметил Бекку — она вскочила на ноги, прижав обе ладони ко рту, глаза блестели. Рядом Леви ухмылялся так, будто сам что-то выиграл. Харпер завывала от восторга. Джуд протянул мне руку, чтобы помочь подняться, словно мы были не соперниками, а боевыми товарищами, и я ее принял, потому что, похоже, теперь я стал человеком, который принимает протянутые руки.

И Элизабет.