Вокруг лужайки у беседки кольцами расставили тюки сена вместо сидений, к каждому столбу привязали пышные золотистые снопы кукурузных стеблей, а тыквы были повсюду — сотни тыкв вдоль дорожки, пирамиды возле торговой палатки, живописные россыпи у ступенек беседки, всех оттенков от призрачно-белого до огненно-оранжевого. Над головами крест-накрест протянули гирлянды с лампочками и оранжевые флажки — днем они еще не горели, словно приберегая себя для вечера. Где-то уже работал пресс для сидра, и его запах разносился по лужайке, смешиваясь со всем остальным, пока в одном вдохе не умещалась целая осень: горячий яблочный сидр и жареное тесто, сладкий попкорн и примятая трава, корица, влажная хвоя и та чистая холодная свежесть, которая безошибочно говорила — сезон меняется. Тележку Донны с буррито прикатили от Stop & Go и поставили у палаток; торговля шла бойко. Рядом стоял складной стол, заваленный пирогами, пончиками с яблочным сидром и банками меда, которые в низком солнце светились, словно янтарь. Дети носились между тюками сена, уже перемазав липкие лица. На ступеньках беседки настраивалось блюграсс-трио, которое я смутно помнил по пабу «У Холлоуэя». Собаки, коляски, ручная машинка для очистки яблок, вокруг которой собралась толпа детей, завороженно следивших, как длинные красные ленты кожуры завиваются спиралью и падают вниз.

А над всем этим между двумя столбами у беседки растянули расписанный вручную плакат:

ПРАЗДНИК УРОЖАЯ НА ФЕРМЕ СТАРЛИНГОВ В СВИТБРАЙЕРЕ

А ниже, помельче, почерком, который я уже перестал притворяться, что не узнаю:

СТАРТ КОНКУРСА «МИСТЕР ТЫКВА»

ПОЕДАНИЕ ПИРОГОВ — 10:00 — НИКАКОЙ ПОЩАДЫ.

Я приехал в джинсах и старой термокофте, которую было не жалко испачкать, надел бейсболку козырьком назад и убеждал себя, что ни одно из этих решений совершенно не связано с тем, что женщина, руководившая всем мероприятием, велела мне надеть что-нибудь, что легко отстирывается, — тем самым голосом, который не выходил у меня из головы всю неделю.

В этом было какое-то особенное неудобство, до конца осознать которое я смог только сейчас, пока шел по дорожке. Пятнадцать лет жители этого города видели лишь одну мою версию: форма, непроницаемое лицо, мужчина, который появляется, когда что-то идет не так, а в остальное время держится в стороне. Я сам таким себя сделал. Быть чем-то неизменным, на что люди могут положиться, но чего при этом до конца не знают, — удобно. А примерно через час несколько сотен этих самых людей будут смотреть, как этот мужчина без помощи рук ныряет лицом в пирог, оставляя от достоинства одни воспоминания, а потом выныривает весь перемазанный. Какая-то часть меня — та, что всю жизнь приучала себя быть осторожным, — хотела развернуться и вернуться к машине.

Но я уже согласился. Бекка записала меня, Айрис загнала в ловушку, а я в какой-то момент решил, что участвую. И со мной всегда происходит одна штука, стоит мне окончательно во что-нибудь ввязаться: я перестаю подсчитывать все способы, которыми это может пойти наперекосяк, и начинаю думать, как победить. Если придется выставить себя идиотом перед всем городом — ладно. Значит, я буду идиотом, который выиграет. Я припарковался у палаток вместе со всеми и пошел наверх, уже прокручивая в голове механику процесса: маленькие укусы, ровное дыхание, ни одного лишнего движения. И первым, кого я увидел, оказался Джуд.

Джуд Барретт делал выпады.

Он стоял в стороне от площадки для участников в спортивном костюме — в настоящей спортивной форме — и медленно вышагивал выпадами по траве с мрачной сосредоточенностью человека, готовящегося к взвешиванию перед боем. Увидев меня, он выпрямился и двумя пальцами указал на свои глаза, а потом на меня — универсальный знак: Я тебя вижу, и мы оба знаем, что сейчас будет. В нескольких шагах от него стояла Харпер с термокружкой и наблюдала за его выпадами с выражением, которое иначе как нежным раздражением я описать не мог.

— Он со вторника налегает на углеводы, — сообщила она, когда я подошел, с тем особенным восторгом образцовой гражданки, для которой распространение информации — священный долг. — Вчера съел четыре картофелины. Четыре. Посмотрел мне прямо в глаза и заявил, что это стратегия.

— Это и есть стратегия, — отозвался Джуд, не прекращая делать выпады.

— Это четыре картофелины, Джуд, — тяжело вздохнула она.

— Ты не понимаешь науку работы желудка.

— Никто не понимает науку работы желудка, потому что такой науки не существует. Ты ее выдумал…

Я оставил их выяснять это без меня. Они спорили так же естественно, как некоторые люди дышат, — постоянно и без малейшего напряжения. Если слушать только слова, казалось, будто они ругаются, но стоило посмотреть на их лица — и становилось ясно, что все ровно наоборот. И, судя по всему, весь город уже много лет назад решил позволить им разобраться с этим в своем собственном темпе.

Потому что заодно я успел понять и точный масштаб собственной беды. И эта беда сейчас стояла на ступеньках беседки с планшетом и мегафоном в руках и командовала своим фестивалем.

Элизабет распустила волосы в свободную косу — темно-рыжую под вязаной шапкой, — и на ней была клетчатая рубашка, которую я узнал бы издалека. Она сияла, и ясное холодное утро тут было ни при чем. Это была ее стихия: весь день вращался вокруг нее, а она стояла на ступеньках, созывала участников, строила судей, перебрасывалась шуточками с толпой и выглядела, если говорить прямо, абсолютно счастливой. Я видел ее уставшей. Видел испуганной — на крыльце, в темноте, всего на одну короткую секунду, когда она забыла держать оборону. Но такой я ее еще не видел: занимающейся тем, для чего она будто была создана, на глазах у всего города. И от этого со мной что-то произошло, и я мысленно отправил это в ту папку, в которой уже начинало не хватать места.