— Участники! — крикнула она, и вся лужайка повернулась к ней. Элизабет широко улыбнулась нам со ступенек. — Добро пожаловать на первый этап. Правила простые. Перед вами пирог. Вы едите пирог. Кто первым доест и сумеет удержать его в желудке… — она выдержала паузу, дождалась смеха, — тот и побеждает. Руками не помогать. Мы же не животные. Мы хуже животных: мы жители маленького городка, которым больше нечем заняться в субботу.

Смех стал громче.

— Судей за столом подкупить нельзя, хотя, видит бог, вы наверняка попробуете. Донна — она испекла пироги и сразу поймет, если кто-то мухлюет. Моя бабушка, которая явилась сюда вопреки рекомендациям врачей и которую остановить невозможно… — она махнула в сторону первого ряда, где Айрис Старлинг восседала на складном кресле под тремя одеялами и одновременно выглядела и восхищенной происходящим, и возмущенной тем, что ее вообще заставили сидеть. — И Роуз Барретт, ее старейшая подруга и старейшая соперница, которая уже сорок лет комментирует этот этап с места и, как она непременно вам сообщит, совершенно ни за кого не болеет.

Элизабет развернула мегафон в сторону сцены, где ее кузина Джун держала телефон обеими руками, словно олимпийский факел.

— И Джун, которая будет определять победителя каждого этапа единственным по-настоящему справедливым способом. Давай, Джун.

— Кстати, мы В ПРЯМОМ ЭФИРЕ! — объявила Джун и собравшимся, и всем, кто смотрел ее по ту сторону экрана, а таких, как я понял, оказалось пугающе много. — А для тех, кто только подключился, объясняю, как все работает. — Она потрясла телефоном. — У меня тут шумомер, который показывает, насколько громко вы, животные, орете. За кого будете орать громче всех, тот и победит. Вот и все. Моя бабушка и ее лучшая подружка Роуз могут болеть за своих любимчиков сколько угодно — это вообще ничего не решает. Им просто достались хорошие места. — Она ухмыльнулась. — Так что орите так, будто от этого что-то зависит. Потому что другого голосования не будет.

— У меня нет любимчиков, — объявила Роуз из-за судейского стола таким тоном, что любимчиков у нее было как минимум двое, и по-королевски махнула в сторону дальнего конца ряда участников, где сидели ее внуки Джуд и Саймон. Джуд замахал обеими руками, словно пытался привлечь внимание спасательного самолета, а Саймон сделал вид, будто ничего не заметил.

— А у меня любимчиков полно, — тут же заявила Айрис, не желая уступать, и поглубже закуталась в одеяла. — Просто у меня хватает приличий делать вид, будто их нет, пока все не закончат орать.

Обе выглядели чрезвычайно довольными собой, публика с восторгом проглотила весь их спектакль, а где-то неподалеку я услышал, как моя двоюродная бабушка Эгги заметила, что матриархи «уже в форме, будто сезон в самом разгаре».

Нас рассадили за длинным столом, перед которым стояли шесть тыквенных пирогов. Слева от меня — Дейл, уже весь в поту. Рядом с ним Броуди Кэссиди, один из братьев Кэссиди из семейной автомастерской у окружной дороги: рукава закатаны выше предплечий, которые накачала целая жизнь под машинами, темные волосы, непринужденная белозубая улыбка и та легкая, беззаботная привлекательность, из-за которой половина лужайки внезапно забыла, что вообще-то пришла смотреть на поедание пирогов. Он заметил мой взгляд и дружелюбно кивнул — без вызова, без напряжения. Человек, которого братья втянули во все это и который решил хотя бы развлечься. Дальше сидел Тристан, хозяин хозяйственного магазина. С тех пор как нас усадили, он произнес от силы четыре слова и теперь смотрел на свой пирог с неподвижной, совершенно непроницаемой сосредоточенностью человека, задумавшего что-то, о чем остальным забыли сообщить. И по старой полицейской привычке я мысленно отметил, что со временем неплохо бы узнать о нем побольше. По другую сторону от него Саймон Холлоуэй уже осмотрел свой пирог, признал его приемлемым и сложил руки перед собой с видом человека, который намеревался честно победить, а потом еще и высказать замечания по рецепту. Саймон заведовал кухней «У Холлоуэя» и к соревнованию по поеданию пирога подходил с той же педантичной невозмутимостью, с какой переживал вечерний наплыв посетителей. На самом краю Джуд стягивал спортивную куртку, словно выходил на боксерский ринг, и разминал шею. А я сидел посередине, глядя на пирог со шапкой взбитых сливок и прекрасно понимая, что именно они окончательно похоронят мое достоинство.