Мне тут же захотелось швырнуть телефон куда-нибудь подальше.

Но я не стала, потому что он был нужен мне для остальных одиннадцати вкладок.

У этого мужчины была одна явная привычка: он приходил. Всегда.

И, кажется, у меня начинала появляться ответная.

Я боялась, что моя заключалась в том, что я позволяла ему приходить ради меня.

Доказательство обоих пунктов я получила уже после наступления темноты, посреди кукурузного лабиринта.

Дождь закончился, оставив всю ферму насквозь мокрой, а небо очистилось до глубокого синего цвета, почти как свежий синяк, и над хребтом уже ярко проступали первые звезды. Было так холодно, что дыхание белело в свете ламп. Кукуруза поднималась почти на два с половиной метра, вся мокрая, а на верхушках уже высохшая и шуршащая, и от малейшего ветра листья шелестели, как бумага. Вокруг пахло мокрой землей, раздавленными стеблями и последним зеленым призраком лета, который наконец сдавался осени.

Смысл пробного запуска в том, чтобы пройти лабиринт после наступления темноты с включенным освещением и найти все косяки до того, как их найдут люди, заплатившие за вход: перегоревшую лампочку, размокший участок земли, который нужно накрыть доской, необозначенный тупик, поворот, на котором ребенок совершенно точно потеряет маму. Джонас днем развесил гирлянды — длинные петли теплых лампочек, закрепленные пластиковыми стяжками вдоль верхушек кукурузных рядов. Большая их часть даже работала, что для гирлянды, одиннадцать месяцев в году валяющейся в амбаре, было настоящим чудом, о котором я предпочитала не говорить вслух, чтобы не спугнуть.

— Вон там, — сказала я, указывая вперед.

Примерно на середине длинного северного прохода участок метров в шесть оказался полностью темным — либо лампы сдохли, либо гирлянда сорвалась с крепления. А темный участок в кукурузном лабиринте — это именно то, чего там быть не должно, потому что в темноте маленькие дети начинают плакать, а подросткам приходят в голову идеи.

— Гирлянда свалилась сверху. Скорее всего, просто лопнула стяжка. Мне надо подняться и закрепить ее обратно.

Мэтт посмотрел на темный участок. Потом на меня. Потом на стремянку, которую я притащила из сарая и которую он тут же забрал у меня с таким выражением лица, что спорить как-то не тянуло.

— На этом? Нет.

— На этом. Да.

Я выдернула стремянку из его рук и раскрыла.

Он покачал головой.

— Я сам...

— Ради этого мы сюда и пришли, Хартфорд, не отставай.

Я поставила стремянку на размокшую землю. Она просела и накренилась. Я на глаз выровняла ее и полезла вверх, держа в одной руке сорвавшуюся гирлянду, прежде чем он успел озвучить возражение, которое уже совершенно отчетливо складывалось у него на лице.

Третья ступенька. Четвертая.

Холодные лампочки раскачивались рядом. Я одной рукой ухватилась за верхушку кукурузного ряда, нашла оборванную стяжку и потянулась вверх, чтобы вернуть гирлянду на место, встав на носки на самой верхней ступеньке, на которой вообще-то категорически нельзя стоять.

И тут земля под одной ножкой стремянки с тихим мокрым вздохом провалилась.

И весь мир резко накренился.

Сначала ухнул желудок — то самое мерзкое ощущение, будто лифт внезапно летит вниз, проваливаясь куда-то прямо сквозь ступни. Потом сердце рвануло к горлу, колени превратились в воду, а рука метнулась в пустоту, пытаясь ухватиться за кукурузу, лестницу, хоть за что-нибудь. И было одно ослепительно-белое мгновение, когда все мое тело уже поняло, что сейчас полетит вниз, прежде чем мозг успел закончить слово падаю.

Но я не упала.

Его руки оказались на мне мгновенно, еще до того, как я успела по-настоящему потерять равновесие: одна ладонь — твердая и уверенная — легла мне на поясницу, другая обхватила бедро, удерживая без малейшей суеты, так, словно он все это время только и ждал, чтобы поймать меня. Он среагировал в ту же секунду, когда качнулась стремянка. А может, даже раньше. Наверняка весь мой подъем он стоял внизу, чуть подавшись вперед, наготове — просто на всякий случай. Потому что он именно такой мужчина. Тот, кто уже готов поймать тебя еще до того, как тебе понадобится, чтобы тебя ловили.

А потом страху стало некуда деваться, потому что падение прекратилось, но весь адреналин по-прежнему ревел внутри, уже не имея перед собой никакой пропасти, — и на полном ходу врезался во что-то совершенно другое.

В его руки.

В его ладонь на мне.

В тепло, которое пробивалось сквозь фланель там, где его рука лежала у меня на пояснице. В его пальцы, крепко обхватившие изгиб моего бедра. Обе руки держали меня так, словно я ничего не весила и никуда не денусь.

Сердце все еще колотилось после падения, только теперь даже не думало успокаиваться. Просто причина стала другой.

И я уже не могла понять, где заканчивался испуг и начиналось все остальное.

— Я бы удержалась, — сказала я.

На втором слове мой голос сделал что-то совершенно недостойное.

— Я знаю.