Он меня не отпустил.

Стремянка уже встала ровно и больше не шаталась. Бояться было нечего.

А он все равно меня не отпускал.

И я стояла там, наверху, в холоде, забыв про гирлянду в руке, с ладонями Мэтта Хартфорда на своем теле и совершенно обезумевшим пульсом.

Я посмотрела вниз, на его запрокинутое лицо в полутьме. С одной стороны его заливал золотистый свет работающих лампочек, с другой — синеватая ночная тень. И весь лабиринт вдруг словно затих — так, что можно было услышать дыхание кукурузы.

— Закрепи гирлянду, Элизабет, — тихо сказал он.

И не отпустил.

— Я тебя держу.

И я закрепила гирлянду.

Руки у меня слегка дрожали, но я списала это на холод. Я соединила провод со следующей секцией, и лампочки зажглись. Весь темный участок разом вспыхнул теплым золотистым светом, а вместе с ним словно проснулся и весь лабиринт вокруг нас.

Я снова посмотрела вниз.

Мэтт все еще стоял там, освещенный гирляндами, и все еще держал меня.

Уже не потому, что я падала.

Просто держал, словно решил, что теперь это его работа, и не видел никакого смысла ее обсуждать.

Разумнее всего было пошутить.

Вернее, поступить так, как всегда поступала я.

Шутка у меня уже была готова. У меня всегда есть готовая шутка.

— Теперь можешь меня отпустить, — сказала я.

Но прозвучало это тихо.

И без малейшего намека на шутку.

Я услышала разницу.

И он тоже.

Я увидела, как что-то изменилось в его спокойных глазах. Он не отвел взгляд, не скользнул им в сторону. И одно долгое, зависшее во времени мгновение там, среди холода и золотистого света, под шепот кукурузных листьев, ни один из нас не сделал того, что было бы разумно.

А потом где-то возле лавки хлопнула дверца пикапа, над полем прогремел голос Джонаса, и момент лопнул, как наконец выпущенный задержанный вдох.

Мэтт так же осторожно помог мне спуститься со стремянки, как до этого поймал, и отступил ровно настолько, насколько следовало.

И холод мгновенно хлынул во все места, где только что были его руки.

— Свет работает, — сказал он.

— Свет работает, — согласилась я.

Голос звучал почти нормально.

Я не посмотрела на него и пошла разбираться с Джонасом.

И всю долгую дорогу по освещенному проходу я чувствовала отпечаток ладони Мэтта на своей спине, словно солнечный ожог.

И с той обреченной ясностью, которая всегда приходит слишком поздно, когда от нее уже никакой пользы, поняла: я совершенно не представляла, во что ввязалась.

Глава 8

Мэтт

День открытия Праздника урожая на ферме Старлингов в Свитбрайере выдался ясным и холодным, пах опавшей листвой и дымом из печных труб — первое утро за всю неделю без дождя. К девяти весь город уже тянулся по дорожке к ферме: люди в клетчатых рубашках и теплых куртках, пар от дыхания, дети, убегающие вперед, собаки на поводках. Клены на гребне холма окончательно налились красным и полыхали на фоне такого синего неба, что оно казалось ненастоящим.

Ферма Старлингов находилась меньше чем в двух километрах от центра Свитбрайера — достаточно близко, чтобы в хорошую погоду дойти пешком, достаточно близко, чтобы по воскресеньям до полей долетал колокольный звон церкви, а осенью по пятничным вечерам за гребнем едва заметно сияли прожекторы школьного футбольного стадиона. Сколько себя помнили местные, на этой лужайке постоянно что-нибудь устраивали — Праздник урожая, конечно, но еще и День независимости, весеннюю ярмарку саженцев, столько свадеб, что Айрис давно сбилась со счета, а иногда и поминки, когда церковный зал оказывался слишком мал для всех, кто любил ушедшего. Именно сюда Свитбрайер приходил, чтобы быть самим собой. Поэтому Праздник урожая не столько начинался, сколько возвращался домой.

И теперь он вернулся. За ночь всю нижнюю часть фермы преобразили. Когда я приходил проходить кукурузный лабиринт, я почти ничего не разглядел — темнота скрывала все. Но сейчас был день, и я просто не знал, куда смотреть в первую очередь.