Над дверью звякнул колокольчик, и внутрь ввалилась компания мокрых подростков за энергетиками, так что торговля ненадолго меня спасла — ура капитализму. Я рассчитала их. Долила кофе. И все это время где-то на задворках моего мозга, за теми одиннадцатью вкладками, тихо открылась двенадцатая. В ней был Мэтт Хартфорд — на крыше, еще до прихода дождя, делающий ради меня то, чего не было ни в одном его списке, — и закрываться эта вкладка категорически отказывалась.

В этом и заключалась проблема с ним. Со всеми остальными в моей жизни я знала их заказ. Могла налить им кофе раньше, чем они успеют попросить, — и на этом весь обмен заканчивался. Я знала про протеиновый батончик Саймона, кофе Харпер без пенки, какао Беллы и отвратительные неоновые напитки старшеклассников. Всю жизнь я училась запоминать, что нужно каждому, чтобы всегда знать, что им дать, и никогда не сталкиваться с вопросом, что нужно взамен мне.

Я не знала, что обычно выбирает Мэтт Хартфорд. В этом-то и была проблема. То есть с кофе все понятно: большой, черный, без обсуждений. Но я не знала, чего на самом деле хочет сам этот мужчина. И что хуже — гораздо хуже, — я однажды уже спросила его об этом на танцполе и увидела, что у него нет ответа. С тех пор меня не отпускало тревожное ощущение, что мы оба всю жизнь запоминали чужие заказы именно для того, чтобы никому никогда не пришло в голову спросить про наши.

— Ты сейчас куда-то ушла в своей голове, — заметила Харпер.

— Я устала.

— Нет, ты ушла куда-то, где красивый вид.

— Харпер.

— Я просто говорю. — Она позвала Беллу, которая закончила выстраивать банки с медом и теперь отошла на шаг, чтобы полюбоваться результатом.

Харпер поцеловала меня в щеку.

— Он хороший. Хорошие всегда тихие. В этом с ними вся проблема: приходится действительно смотреть внимательно.

И прежде чем я успела найти шутку, которой можно было бы захлопнуть эту дверь, она утащила Беллу обратно под дождь. Для меня это было совсем нехарактерно, и я решила свалить все на четыре часа сна, а вовсе не на то, насколько точно она попала.

Бекка осталась. Как я начинала понимать, Бекка вообще умела оставаться. В ней была та же терпеливость, что и в ее брате, — готовность просто сидеть рядом с тобой в одной комнате, пока правде самой не надоест прятаться. Она протерла стойку, которую я уже протерла, позволила тишине повисеть между нами, а потом, не глядя на меня и уже совсем без поддразнивания в голосе, сказала:

— Он в последнее время другой. Мэтт. После свадьбы.

Я ничего не ответила. По витринам стекал дождь.

— Он очень давно один, — продолжила Бекка. — Дольше, чем кто-либо понимает. По большей части он меня и вырастил. Наши родители были... — Она осеклась, мысленно перестроилась и выдала мне отредактированную версию. — Их постоянно не было рядом. Поэтому был Мэтт. Он всегда приходил. Каждый раз. По любому поводу. Всю мою жизнь. Он замечает людей. Отчасти это из-за работы полицейским, но не только. Он замечает, что кому нужно, и дает это еще до того, как его попросят. И вот в чем проблема с такими мужчинами, Элизабет... — Тут она улыбнулась — грустно, нежно и слишком уж понимающе. — Единственный способ сделать что-нибудь для него в ответ — заметить его первой. До того, как он успеет все спрятать. А ты тоже умеешь замечать.

— Я просто помню, кто что обычно заказывает, — сказала я.

Прозвучало это тише, чем мне хотелось.

— Я знаю, — мягко ответила Бекка. — Именно это я и имею в виду. Вы с моим братом сломаны совершенно одинаково, и я говорю это с любовью. А теперь я пойду пополню запас «Доритос», чтобы ты могла спокойно вернуться к отрицанию очевидного.

И она действительно ушла и принялась заполнять весь стеллаж с чипсами, оставив меня одну за кассой — с дождем, запахом зеленого чили и новой, двенадцатой вкладкой в голове, где Мэтт Хартфорд стоял на крыше. А еще с ужасным, медленно проясняющимся пониманием, что сестра, которую он всю жизнь защищал, только что вручила мне инструкцию о том, как защищать его самого.

И еще я все возвращалась мыслями к тому, что бабушка оказалась права насчет пчел. Возьми кого-нибудь с собой. Это не работа для одного человека. Она говорила не о пчелах. Она раздавала мне жизненные правила. Чертова Айрис Старлинг была мудрецом. Жизнь — не работа для одного человека.

Я на секунду закрыла глаза и позволила себе почувствовать, насколько я устала, как сильно боюсь из-за долгов фермы и как отчаянно не хочу тащить все это одна. Весь тот груз, который годами складывала внутри и никому не показывала и который, судя по всему, прятала ничуть не лучше, чем Мэтт прятал свой.

На перерыве я написала Мэтту, решив убить двух зайцев одним выстрелом.

Я: Кукурузный лабиринт скоро открывается. Хочешь встретиться и устроить пробный проход? Проверим свет и маршрут. Заодно обсудим твою стратегию по поеданию пирогов. Ты в деле?

Исключительно фестивальные вопросы.

Он ответил меньше чем через минуту.

Мэтт: В деле. Что тебе нужно, чтобы я взял с собой?

Что тебе нужно? Не во сколько, не надолго ли. Что тебе нужно, чтобы я взял с собой?

Я сидела в подсобке на перевернутом пластиковом ящике и смотрела на эти несколько слов куда дольше, чем они того заслуживали, а потом написала:

Я: Только себя.