Дождь так и не начался. Поля залило бронзовым вечерним светом. А ближе к ужину сетчатая дверь маленького дома возле тыквенного поля распахнулась с грохотом — окно кухни уже светилось теплым желтым светом, а по всему двору разносился потрясающий запах, — и Хизер в фартуке высунулась наружу и крикнула, что ужин готов и что, если крыша ее матери сожрала полицейского, всем причастным придется отвечать.

— Идите мойте руки. В прихожей есть раковина, а за столом тебя ждет тарелка с твоим именем. И я сейчас не образно выражаюсь. Бо сделал карточки с именами.

Мной управляли. Я прекрасно понимал, что мной управляют. И пошел мыть руки.

Ужин у Старлингов — это не столько прием пищи, сколько контролируемое столкновение.

Они набились в кухню маленького дома в количестве, которое явно превышало все допустимые нормы, и вся эта система работала по каким-то правилам, которых никто никогда не записывал. Хизер во главе стола. Донна одновременно управляла плитой и разговором. Тиффани с Делайлой спорили из-за машины. Бо, автор карточек с именами, посадил меня рядом с собой, что, как я понял, считалось почетным местом, и первые десять минут объяснял свои дизайнерские решения каждому, кто хоть немного замедлялся рядом с ним и тем самым попадался в ловушку. Блюда передавались по столу без всяких просьб. Чья-то рука возникла у меня над плечом с корзинкой булочек и исчезла раньше, чем я успел поблагодарить.

Я понятия не имел, что со всем этим делать. За моим столом дома на Олдер одно место. Обычно я ем над раковиной или устроившись в кресле с тарелкой на подлокотнике и тихо работающим радиосканером, а самый громкий звук в моем доме — утренняя кофеварка. И я намеренно устроил свою жизнь именно так, комнату за комнатой, пока каждый ее угол не превратился во что-то, что можно запереть, опустошить и держать под контролем. В таком доме никто не протягивает тебе через плечо булочку. В этом просто нет необходимости. А эта кухня жила по прямо противоположному принципу: слишком много людей, никакого порядка, дела каждого касаются всех. Я сидел, внутренне приготовившись к тому, что все это вот-вот меня захлестнет, и постепенно понял: не захлестнет. Эта семья просто примет меня внутрь и продолжит жить дальше независимо от того, правильно я себя веду или нет. И что-то у меня в груди, столько лет стоявшее по стойке смирно, тихо, не спрашивая разрешения, наконец село отдохнуть.

Гвен пришла без детей — выходные они проводили с отцом, о чем кто-то упомянул один раз и больше к этому не возвращался, — и весь вечер рядом с ее тарелкой лежал телефон экраном вниз. Я заметил, что она поглядывала на него куда чаще, чем обычно смотрят на телефон женщины, которые никого не ждут.

Айрис по предписанию врача оставалась в Большом доме. Перед тем как остальные сели за стол, Хизер отнесла ей по дорожке накрытую тарелку с ужином. И отсутствие Айрис ощущалось в комнате почти как ее присутствие. Каждые несколько минут кто-нибудь поглядывал в окно в сторону Большого дома — так проверяют плиту, которую боятся оставить включенной. И под всей той нарочитой бодростью, которую каждый за столом старался поддерживать чуть усерднее, чем следовало, скрывалось одно невысказанное чувство: целая семья отчаянно любила кого-то вслух, потому что тишину вынести было невозможно.

А Элизабет была в самом центре всего этого и смеялась.

Именно это я лучше всего запомнил о том первом ужине. Не еду, хотя она была потрясающей. Ее — за переполненным столом, локоть лежит на спинке стула Бо, несколько прядей выбились из узла, в который она обычно собирает волосы, лицо сияет, пока она рассказывает какую-то историю про телегу с сеном, от которой Донна вытирает салфеткой слезы. Теплая, расслабленная, совершенно в своей стихии. Я сидел там, прислонив детскую карточку с моим именем к стакану воды, и думал, что в жизни не бывал за столом, где было бы настолько шумно. Или настолько счастливо.

И где-то среди всего этого шума я заметил, что она почти ничего не ест.

Я отметил это автоматически. Серые тени под глазами никуда не делись. Она прикрыла их своей жизнерадостностью, как накрывают пледом продавленный диван, и на всех в этой теплой переполненной комнате это действовало, потому что они хотели верить. Потому что она всю жизнь показывала им именно эту версию себя, а они привыкли принимать ее за правду.

Мне вдруг до боли захотелось заставить ее сбавить темп. Положить руку ей на плечо, заставить расслабиться и встать между ней и всем, что ее тревожит. Это желание нахлынуло так быстро и так сильно, что мне пришлось на секунду опустить взгляд в тарелку.