Старший сын Донны — крупный мужчина, но свою силу он носит легко. И заработана она здесь, на ферме, а не в каком-нибудь спортзале: крепкие предплечья, сформированные тюками сена, подбородок, несколько дней не видевший бритвы, темные волосы, убранные под бейсболку. На поясе у него висит рулетка, а на лице — невозмутимое выражение человека, который говорит ровно столько, сколько нужно, и ни словом больше.

Он проследил за моим взглядом до поврежденного угла крыши.

— Настил сверху уже гниет, — сказал я. — Лестница есть?

Джонас посмотрел на амбар. Потом на меня — не на службе, во фланелевой рубашке, явно одетого не для лазания по крышам. Затем снова на амбар, и по его лицу скользнуло что-то очень похожее на облегчение — выражение человека, который долго пытался решить проблему в одиночку и вдруг услышал на гравии шаги еще одной пары ботинок.

— Две есть, — ответил Джонас.

— Даже не думайте, — вмешалась Элизабет.

Мы оба посмотрели на нее.

— Ты гость. Моя мама пригласила тебя на ужин. Ты не проведешь весь день на крыше амбара моей бабушки.

— До ужина еще полно времени, а заняться мне все равно нечем.

— Мэтт.

— Элизабет. — Я встретил ее взгляд и не отвел. — На этой неделе будет дождь.

Она стояла посреди двора, скрестив руки на груди, а я наблюдал, как она мысленно взвешивает все разом: гордость, правила приличия, брезент, сложенный на чердаке запас корма на зиму, — и прекрасно видел, что в итоге перевесило.

— Ладно, — сказала она. — Но за ужином ты съешь двойную порцию десерта, и никаких возражений я не принимаю.

Так что я оставил ключи от пикапа на перилах веранды, забрался на крышу амбара Айрис Старлинг вместе с ее внуком и следующие три часа занимался той работой, которая начисто освобождает голову от лишних мыслей.

Мы сняли испорченный брезент и осмотрели настил. Все было плохо, но не безнадежно — если успеть заняться крышей до того, как начнутся настоящие дожди. У Джонаса в сарае нашлись доски, оставшиеся от других работ, гвоздезабивной пистолет и генератор, и мы как следует залатали самое поврежденное место — ровно, герметично, так, чтобы продержалось весь сезон, если только не случится какой-нибудь особенно сильной непогоды.

Разговаривали мы мало. Есть особое спокойствие в работе рядом с мужчиной, который тоже не видит смысла комментировать каждое свое действие.

Внизу ферма продолжала жить своей обычной жизнью хорошего осеннего дня. Машины сворачивали с дороги, хлопала сетчатая дверь фермерской лавки, чей-то ребенок визжал возле повозки, а голос Делайлы перекрывал все это, пока она уговаривала покупателя взять вторую банку меда. После первого часа на нас почти перестали обращать внимание. Полицейский на крыше амбара довольно быстро перестает быть событием, когда вокруг продают сидр и всякие вкусности.

Женщины узнали, что мы наверху, минут через десять. Хизер вышла посмотреть, уперла руки в бока и сказала Элизабет что-то, чего я не расслышал, отчего та одновременно рассмеялась и покраснела. Донна появилась у подножия лестницы с двумя стаканами холодного чая и невозмутимо сообщила, что любой, кто свалится с этой крыши, будет ужасно смущен на собственных похоронах. А Тиффани со стороны лавки прокричала что-то насчет ответственности за несчастные случаи.

И время от времени, когда я выпрямлялся размять спину, Элизабет оказывалась внизу во дворе.

Не то чтобы она за нами наблюдала. У нее был планшет и сотня дел, и она ими занималась, снуя между лавкой, палаткой и домом. Но мимо амбара она прошла раза в четыре чаще, чем того требовала работа, а однажды, когда я посмотрел вниз, она просто стояла у подножия лестницы, скрестив руки на груди, и смотрела, как мы работаем.

Она заметила, что я ее заметил.

— Проверка конструкции, — крикнула она мне.

— Конечно.

— Я координатор. Я обязана все проверять.

— Ты контролируешь мужчину, которому час назад запрещала лезть на крышу. А в лавке у тебя полно покупателей.

— За кассой Делайла. — Элизабет даже не сдвинулась с места. — Появились новые данные. Я внесла коррективы.

Она снова уткнулась в свой планшет, а я вернулся к молотку с дурацкой улыбкой на лице и был чертовски рад, что уклон крыши ее скрывал.

Около четырех появился Бо. Сын Тиффани — лет двенадцати, сплошные локти и колени, в незастегнутой куртке — встал у лестницы и с нескрываемым интересом посмотрел наверх.

— Вы настоящий полицейский?

— Настоящий.

— У вас неприятности?

— В данный момент нет.

— Мама говорит, вы участник тети Лиззи.

— Я помогаю Джонасу с крышей, — ответил я. Это было правдой, хоть вопроса и не касалось.

— Он участник, — сообщил Джонас с конька крыши, даже не отрываясь от гвоздезабивного пистолета.

Я мысленно отметил, что позже стоит поговорить с Джонасом о верности товарищам.

Бо с серьезностью ребенка, ведущего официальный допрос, обдумал всю ситуацию, решил, что крыша не так интересна, как то, чем Делайла занимается в амбаре, и ушел. На этом допрос закончился. Один раз он еще вернулся с упаковкой печенья, молча протянул нам по лестнице две штуки и снова исчез.