Он не отступил. Я тоже. В этом и была проблема. Я смотрела на него снизу вверх, он на меня — сверху вниз, его руки все еще лежали у меня на талии, а все сверкающее после заморозков утро сжалось до нескольких сантиметров между нами. Прошло мгновение, потом еще одно, и мы оба замешкались слишком надолго, чтобы теперь притвориться, будто не заметили, как замерли. Его большой палец едва заметно шевельнулся у меня на бедре. Мой пульс окончательно забыл, как ему положено работать.

Потом мы одновременно опомнились. Он убрал руки. Я нашла возле ульев что-то, что требовало немедленного внимания. Его внезапно заинтересовало что-то поодаль, и мы стояли в тридцати сантиметрах друг от друга, оживленно общаясь с пейзажем.

— Иди домой, Хартфорд, — сказала я. — Увидимся на соревновании по поеданию пирога.

Глава 6

Мэтт

На следующий вечер после моей первой встречи с Элизабет Хизер Старлинг прислала мне приглашение на ужин, и добрую половину следующего дня я решал, как к этому относиться.

Сообщение было дружелюбным и совершенно недвусмысленным. Мы кормим всех, кто работает на фестивале. Ужин завтра в шесть. Ничего не приноси, только аппетит. Вежливо отказаться, не оскорбив при этом всю семью разом, было невозможно. Да я и не хотел отказываться — вот только на то, чтобы признаться в этом самому себе, у меня ушел почти весь день.

А утром написала Элизабет.

Элизабет: Сразу предупреждаю. Моей семьи очень много, и они сожрут тебя целиком. Приезжай пораньше, я объясню, кто есть кто, пока они не взяли тебя числом.

Я: Мне доводилось исполнять ордера. Справлюсь.

Элизабет: Ужин в шесть, но приезжай чуть раньше. Ничего не бери. Тиффани все равно устроит тебе допрос — я просто хочу заранее объяснить, какие вопросы с подвохом.

Я: Там будут вопросы с подвохом?

Элизабет: Несколько.

Я: Принял. Приехать пораньше. Надену что-нибудь, в чем удобно убегать.

Вот так я и оказался на ферме Старлингов раньше назначенного времени и теперь стоял во дворе рядом с женщиной в брезентовой куртке, с ручкой за ухом, пока она проводила мне инструктаж по своим родственникам так, словно я собирался заходить в здание с вооруженными подозреваемыми.

— Донна не пропускает ни слова, — сказала она. — Может по локоть возиться с ужином, стоя к тебе спиной, а потом каким-то образом выйти из кухни, точно зная, что ты сказал, кому и что именно имел в виду. Что бы она сегодня у тебя ни спросила, она не выясняет — она проверяет уже известное. Тетя Тиффани в первые десять минут задаст тебе какой-нибудь безумно личный вопрос. Это проявление симпатии: с теми, кто ей не нравится, она так не делает. Делайле шестнадцать, и она считает всех нас идиотами. И, если честно, у нее есть основания. Бо двенадцать, и он просто будет рассказывать тебе всякое. У него вообще отсутствует какой-либо фильтр. Очень расслабляет.

— А твоя мама?

— Моя мама, — сказала Элизабет, — уже прониклась к тебе симпатией. А значит, будет безупречно вежлива, и ты понятия не будешь иметь, что она на самом деле о тебе думает, пока следующей весной она как бы между прочим не упомянет об этом в кооперативе.

— А бабушка?

Что-то мелькнуло у нее на лице, но она тут же это скрыла.

— По предписанию врача сидит в Большом доме. Потом потребует полный отчет. И получит его — скорее всего от Тиффани, которая не умеет хранить от нее секреты, даже если ей за это заплатить. — Элизабет двинулась вперед. — Пойдем. У нас еще есть время, а торчать на подъездной дорожке я не собираюсь.

Мы обогнули сарай с техникой, впереди показался амбар, и я остановился.

При свете дня, не на службе, когда у меня не было никаких дел и оставалось только смотреть, все выглядело еще хуже, чем мне запомнилось. Июньская буря задрала северо-восточный угол крыши, словно крышку консервной банки, а натянутый сверху брезент с самого начала был лишь временной мерой. У одного из разболтавшихся люверсов его поднимало ветром, и непогода понемногу пробиралась под него. Вода добралась до деревянного настила. Сквозь распахнутые двери было видно темное пятно, расползшееся по внутренней стене.

— Даже не начинай, — сказала Элизабет.

— Я ничего не сказал.

— У тебя было выражение лица. Очень конкретное выражение лица, адресованное моему амбару.

— При первой же серьезной буре крыша не выдержит.

— Я знаю. — Она сказала это легко, но тоже остановилась и на меня не смотрела. — Она в списке. Список длинный.

И тут я почувствовал это старое знакомое притяжение — то, которым не особенно горжусь. Проблема с очевидным решением, которой прямо сейчас никто не занимается. В этом нет ничего благородного. Это ощущается как облегчение. Если проблему можно исправить, значит, она не застанет меня врасплох. А мужчина, который занят ремонтом, может не останавливаться достаточно надолго, чтобы кто-нибудь успел спросить, чего хочет он сам.

Из-за сарая вышел Джонас, перекинув через плечо моток веревки.