На рассвете, после первого в году заморозка, пока солнце еще не поднялось достаточно высоко, чтобы что-то с этим поделать, весь склон словно становится стеклянным. Каждая травинка на нижнем поле стояла белая и негнущаяся. Тыквы лежали рядами в маленьких шапочках инея, сотни тыкв, тускло-оранжевых под белым налетом, словно угли, укрытые золой на ночь. Кукурузный лабиринт побледнел, по краям заискрились кристаллы, каждый сухой лист оброс ледяным пушком, а за ним поле диких цветов превратилось в поле заиндевевших призраков: высохшие соцветия с семенами и отцветшие астры склонились под тяжестью серебра. Еще дальше тихо стояли белые ульи, а в глубине тесно жались друг к другу пчелы, согревая свою матку, как делали это каждую зиму с тех пор, как появилась эта ферма.

Потом солнце поднялось над хребтом, и все запылало. Иней обращался в дымку, низкую и золотистую, медленными завитками поднимавшуюся над рядами там, где их касался свет, — все поле просыпалось, дыша паром. Так бывало каждый год. И каждый год у меня перехватывало горло. Я стояла с остывающим в руках кофе и смотрела, как бабушкина ферма выдыхает навстречу утру, и думала о бабушке там, дальше по дорожке, в Большом доме: всего сутки как вернулась, а уже не могла усидеть на месте. Врач велел ей отдыхать. Очевидно, он совсем ее не знал.

Поэтому я сделала то, что делаю всегда. Начала вслух перечислять все, что видела, — ни к кому не обращаясь, просто в окно, словно зачитывала список покупок, лишь бы руки не дрожали. Сейчас было не время устраивать праздник тревоги.

— Морозная дымка, — сказала я. — Дикие индейки на нижнем поле доедают дедушкину кормовую кукурузу, будто они тут хозяева. Один ужасно самодовольный амбарный кот. Хороший холод, от которого сидр кажется вкуснее всего на свете. — От моего дыхания запотело стекло. — Целый горный склон красуется, и ни души, кому можно выставить счет за вид.

И я позволила тревоге снова опуститься туда, где держала ее всегда, — туда, где хранила все, что мне некогда было чувствовать, — и взяла планшет с бумагами.

Ошибка была прямо там. Четвертая строчка сверху, написанная моей собственной рукой. М. Хартфорд.

У меня было несколько дней, чтобы об этом подумать, — на несколько дней больше, чем следовало. Дни, когда у меня в голове снова и снова звучал бабушкин голос на той веранде: «Элизабет возьмет тебя на себя». Глаза закрыты, на лице — беззастенчивая безмятежность женщины, которая самовольно перебралась с больничной койки в кресло-качалку и скорее стала бы управлять из него всей своей империей, чем спокойно отдыхать хотя бы один день. Мэтт Хартфорд в бейсболке козырьком назад — надо же было до такого додуматься! — произносящий своим низким, ровным голосом: «Теперь знаю», словно зачитывал мне мои права. Дни, когда я убеждала себя, что дважды перебрала папку с документами участников исключительно из организационных соображений, а не потому, что понятия не имела, как переживу весь этот долгий фестивальный сезон на расстоянии вытянутого планшета от единственного мужчины в городе, который когда-либо слышал мои шутки и видел насквозь все, что я за ними прятала.

— Ты опять перебрала папку, — сказала мама из-за стола, не отрываясь от кроссворда.

— Это рабочий документ. Он постоянно меняется.

— М-м. — Она вписала слово ручкой, как делала все в своей жизни: без возможности что-либо переиграть. — Он пьет черный кофе.

— Я знаю, какой кофе пьет этот человек. Я годами наливаю ему кофе в Stop & Go. Это факт из моей трудовой биографии, а не… — Тут я заметила выражение ее лица. Ручка уже снова двигалась по бумаге. Безмятежная, как иней, мама нанесла удар и вернулась к седьмому по вертикали. — Ненавижу эту семью, — от всей души сказала я и вышла с кофе на крыльцо ждать своего участника.

На ступеньках было так холодно, что дыхание превращалось в пар. Клены на хребте устроили настоящее представление — первое яркое буйство красок, красное перетекало в золотое, — а в воздухе стоял запах, которого я жду весь год: из города тянуло дымом от первого в этом сезоне растопленного камина, пахло влажной землей и прелой, сладковатой зеленью с убранного кукурузного поля, и холод делал все эти запахи пронзительно острыми. Я обхватила кружку обеими руками и сказала себе, что вышла подышать свежим воздухом.

Он появился на дорожке ровно в девять. Ну разумеется. Мужчина, который, наверное, за всю жизнь никуда не опоздал, кроме, возможно, собственного счастья.

Он оставил пикап внизу, возле фермерской лавки, а остальной путь прошел пешком — по длинной дорожке между тыквами, сквозь остатки морозной дымки. И он был без формы. Вот что первым выбило меня из колеи, потому что с формой я давно разобралась, отвела ей место в голове и знала, как с ней быть.