Их выложили по краям дорожки — круглые, оранжевые, в мокрой траве — до самого Большого дома, где опоясывающую его веранду превратили в нечто среднее между командным пунктом и окружной ярмаркой. Там стоял раскладной стол, по краю которого, судя по всему, наклеили все, что только сумел напечатать принтер этикеток. На гвоздях висели три планшета с зажимами. Была и маркерная доска — самая настоящая, — с расписанием фестиваля, расчерченным по блокам разных цветов, которые для кого-то что-то значили. Сбоку шел столбец «УЧАСТНИКИ» со списком имен, и четвертой сверху маркером была выведена строка: «М. Хартфорд».

А в самом центре, в кресле-качалке, развернутом так, чтобы можно было обозревать все хозяйство, сидела Айрис Старлинг. В рабочей куртке, со стеганым одеялом на коленях и кружкой чего-то горячего под рукой. Глаза у нее были живые и сердитые — глаза женщины, которой велели отдыхать и которая вместо этого перенесла свою империю на веранду.

— Офицер Хартфорд, — сказала она прежде, чем я успел поставить ногу на первую ступеньку. — Вы как раз вовремя. Садитесь.

— Миссис Старлинг. — Я остановился у подножия лестницы и машинально снял кепку — бейсболку с эмблемой полиции Свитбрайера, которую все утро носил козырьком назад, как обычно в нерабочее время, когда не сидел в патрульной машине. Взял ее обеими руками. — Я слышал, вы были в больнице.

— Была. Теперь я на веранде. История очень короткая, только всем почему-то хочется рассказывать ее долго. — Она указала на кресло рядом с собой с властностью хозяйки, рассаживающей гостей за ужином. — Садитесь, вы мне свет загораживаете.

Загораживать было нечего. Небо стояло ровное, жемчужно-серое: обычный орегонский день раздумывал, не пойти ли ему дождем. Но я давно усвоил, что с некоторыми людьми не спорят, поэтому поднялся по ступеням и сел куда велено. Кресло-качалка приняло меня так, словно давно ждало. Где-то в доме хлопнула сетчатая дверь, по полу простучали шаги, и я на миг почувствовал себя человеком, который вошел в здание с единственным выходом и увидел, как кто-то незаметно занял возле него позицию.

— Я приехал поговорить с тем, кто отвечает за конкурс, — сказал я.

— Она перед вами. — Айрис приподняла кружку. — Пока исполняю обязанности.

— Бланк отказа от участия…

— Отказа. — Она повторила слово так, как повторяют возмутительно завышенную цену. Повернула голову и посмотрела прямо на меня, и я понял, почему весь город делает то, что эта женщина велит. Дело было не в громком голосе. Просто ее внимание обладало весом, словно рука, опущенная тебе на плечо. И эту руку не убирали, пока она не закончит. — Вы хотите отказаться от участия в конкурсе?

— Да. При всем уважении. Меня записали без моего…

— Вы знаете, на что в этом году пойдут деньги, офицер Хартфорд?

Я не знал. Я так старательно планировал отступление, что не сделал того единственного, чему работа научила меня до мозга костей: прежде чем действовать, выяснить, что на самом деле происходит. Вопрос угодил точно в этот пробел, и я почувствовал, как утро медленно, но верно начинает уходить от намеченного плана.

— Каждый год выручка от билетов на Бал урожая идет на какое-нибудь городское дело, — сказала она. — Каждый год на разное. Пожарной части купили тепловизор. Библиотеке починили крышу. В прошлом году очищали реку. Вы наверняка помните, ваша сестра все организовывала. — Она помолчала, давая мне время осмыслить. Говорила легко, словно это ничего ей не стоило, — так я и понял, чего ей на самом деле стоили эти слова. — В этом году деньги пойдут на нашу ферму.

На веранде было очень тихо. За дорожкой тянулись мокрые ряды тыкв, высился золотой кукурузный лабиринт, хранящий свои секреты, а на дальнем амбаре приподнимался и снова опадал незакрепленный угол брезента. Теперь я смотрел на этот брезент другими глазами — так перечитывают предложение, уже зная, чем заканчивается абзац.

— Амбар, — догадался я.

— Да, амбар. — Она обхватила кружку обеими руками. — И прежде чем начнете нас жалеть, поймите одну вещь. Мы вкладываем силы и деньги в этот город с тех самых пор, как сюда приехали, — примерно сто лет. Каждый год помогаем. Впервые за все это время сами протянули руку за помощью, но к следующей осени уберем ее обратно в карман и снова будем доставать оттуда деньги для других. Потому что настанет чья-нибудь еще очередь. — Всего на секунду — на полсекунды, которыми я, похоже, в последнее время измерял свою жизнь, — ее взгляд ушел куда-то вдаль, и она стала выглядеть ровно на свой возраст. Потом снова посмотрела на меня. — Итак. Вы хотите отказаться. От конкурса, который в этом году проводится ради того, чтобы моя внучка не загнала себя в могилу, спасая единственный дом, какой у нее когда-либо был. Уж простите, что я не спешу за бланком.

Сидя там, я прекрасно понимал, что со мной делают. Сам не раз проделывал такое с людьми, из правильных побуждений: находишь рычаг, не давишь на него, просто кладешь сверху ладонь, чтобы человек видел — ты знаешь, где он.