Проблема была в том, на какой рычаг она положила руку. Загонит себя в могилу. Я вспомнил тени под глазами Элизабет вчера за кассой, мед, который раскупали подчистую, заявки на участие в ее машине, на кухне и, по ее словам, даже в душе. Вспомнил, как она управлялась со Stop & Go и фестивалем, ни на секунду не переставая улыбаться. Я считал, она просто так устроена: сплошной мотор, никаких тормозов. И только здесь, на веранде, мне пришло в голову, что все это время передо мной была в том числе и женщина, которая втайне до ужаса боялась за поврежденный амбар и за все остальное, что шло наперекосяк, но продолжала нестись вперед сквозь страх, потому что другой скорости у нее не было.

Вот что засело у меня под ребрами. Не попытка надавить на чувство вины — ее я видел как на ладони, аккуратную, словно схема.

Айрис Старлинг явно была мастером манипуляций, и я уважал это мастерство так же, как уважаешь безупречное задержание, проведенное коллегой. И то, что я видел весь механизм, не имело ни малейшего значения. В этом и секрет действенных рычагов: они связаны с чем-то настоящим.

— Элизабет знает, что вы это делаете? — спросил я.

Это был неправильный вопрос. Или правильный — я не понял. Только заметил, как в уголке ее рта мелькнуло что-то, исчезнув прежде, чем успело стать улыбкой. И на миг она посмотрела на меня не как на случайного участника конкурса «Мистер Тыква», а как на карту, которую только что перевернула и нашла куда интереснее, чем ожидала.

— Что делаю? — спросила она с самым невинным видом. — Я старая женщина, отдыхаю у себя на веранде. Врач велел мне беречь себя. Не расстраивайте меня, а то я могу умереть.

Тут открылась сетчатая дверь, и на веранду вышла Элизабет с планшетом и термокружкой, начав говорить еще в доме:

— Бабушка, я же сказала: если собираешься руководить штабом с веранды, ты должна по-настоящему отдыхать. Мы так договорились, это было… — Она осеклась.

Она не знала, что я здесь. Я бы поставил на это свою пенсию. В двух шагах от двери она резко остановилась, прижимая планшет к груди. Темно-каштановые волосы с рыжим отливом наполовину выбились из пучка, поверх футболки с логотипом фермерской лавки была надета фланелевая рубашка размером с палатку, а под глазами лежали те же серые тени усталости, о которых я безуспешно старался не думать с нашей прошлой встречи.

А вот на то, что случилось дальше, папки у меня не нашлось. Все эти дни я убеждал себя, что чувство в груди — всего лишь беспокойство. Обычное, какое я испытывал бы за любого в городе, чья бабушка попала в больницу. Просто проверка, все ли у человека в порядке, которую мне никто не поручал. Но она вышла из дома усталая, растрепанная, беззащитная; между нами не было прилавка, на лице еще не закрепилась дежурная фестивальная улыбка, потому что Элизабет не знала, что здесь есть перед кем держать лицо. И что-то во мне просто… встрепенулось.

Как собака, услышавшая ту единственную на свете машину, которую ждала. Как свет в доме, вспыхнувший за полсекунды до того, как ты отпер дверь, потому что тебя ждали. Я смотрел на Элизабет Старлинг, стоявшую на бабушкиной веранде в сером утреннем свете с душой нараспашку, — она забыла спрятать все, что чувствовала, — и ощущал, как испаряется мой план отступления. Все сооружение под названием «не мне ей помогать» беззвучно ушло из-под меня, словно брезент на амбаре, сорванный ветром.

Она посмотрела на меня, сидевшего на ступеньках бабушкиной веранды с кепкой в руках, и я увидел, как она делает ровно то, что сделал бы я: одним взглядом оценивает всю картину — объявление, рычаг, ловушку, невинное лицо бабушки — и добирается до сути примерно на секунду раньше меня самого.

— Ох, бабушка, — сказала Элизабет. — Что ты ему наговорила?

— Он приехал отказаться от участия, — безмятежно ответила та, покачиваясь в кресле.

— Он приехал… — Элизабет обратила на меня всю тяжесть своего зеленоглазого внимания, и я не горжусь тем, что мой пульс тут же сбился. — Ты приехал отказаться?

— Я приехал выяснить, как можно отказаться, — сказал я. Трусливая поправка, и мы оба это услышали.

— От конкурса, на который тебя записала сестра? Конкурса, который должен спасти амбар? От этого конкурса?

— Когда я садился в пикап, я не знал всех обстоятельств.

— А теперь?

Вот оно. За спиной Элизабет кухонное окно светилось желтым квадратом, за моей спиной Айрис Старлинг покачивалась в кресле с терпением горной породы, а передо мной стояла невысокая, разъяренная, измотанная женщина. Она держала планшет, словно щит, прикрывая сердце, ради защиты которого готова была загнать себя в могилу. И я подумал о вопросе на танцполе, на который так и не сумел ответить, и о том, что хуже, чем не знать, чего хочешь, может быть только одно: узнать так, что обратного пути уже не будет.

— Теперь знаю, — сказал я.

Элизабет стиснула зубы.

— Это не ответ.