— В самом начале сезона одна женщина сидела вот на этих самых перилах беседки. Она протянула мне руку для рукопожатия и сказала, цитирую дословно: «Пообещайте, что не влюбитесь в меня, офицер Хартфорд. Избавим нас обоих от лишней бумажной волокиты».

По толпе прокатилась волна оживления. Половина присутствующих уже оборачивалась, пытаясь ее отыскать, а я видел, как Элизабет замерла на краю освещенной площадки.

— Так вот, хочу официально заявить перед всем городом: я нарушил это обещание. Полностью. Окончательно. И совершенно об этом не жалею. Я влюбился в нее где-то на третьей репетиции и с тех пор продолжаю влюбляться каждый божий день. Причем с такой скоростью, что даже не представляю, как составить об этом рапорт.

Толпа притихла. Так затихает комната за мгновение до того, как присутствующие понимают, что вот-вот станут свидетелями события, которое следующие десять лет будут обсуждать за каждым обеденным столом Свитбрайера.

— Она самый веселый человек из всех, кого я когда-либо встречал. И она щедро дарит окружающим свой юмор и свет. Каждому, кто в этом нуждается.

Ничего из этого я не репетировал перед зеркалом. Слова рождались сами собой, и каждое было искреннее всего, что я мог бы придумать заранее.

— Она совершенно сознательно, снова и снова проявляет эту доброту, чтобы людям рядом с ней становилось легче. И мне кажется, никто в нашем городе ни разу не задумался, сколько сил ей на самом деле приходится для этого прикладывать. А я заметил. Всю осень только этим и занимался. Наблюдал за ней.

Голос у меня дрогнул, но я даже не попытался с этим справиться.

— Она написала для меня двухминутное выступление, от которого вся эта толпа покатывалась со смеху. А потом стояла за кулисами и едва не плакала, потому что гордилась мной. Никогда в жизни мной никто так не гордился. Открыто, перед всеми, не стесняясь собственных чувств. Она почти в одиночку организовала весь этот фестиваль. Сто лет семейных традиций в этом году легли на ее плечи, как прежде ложились на плечи каждой женщины семьи Старлинг. И она сделала все, чтобы каждый из вас почувствовал, будто нынешний праздник стал самым замечательным за всю его историю. А я наблюдал за ней и все это время безнадежно в нее влюблялся.

Мне пришлось остановиться и перевести дыхание. Наконец произнести эти слова вслух после стольких ночей, когда я признавался в этом лишь самому себе, лежа без сна в два часа ночи, оказалось все равно что сбросить с плеч ношу, которую я таскал так долго, что совершенно забыл о ее тяжести.

— Я люблю ее. Я люблю тебя, Элизабет Энн Старлинг. Всем сердцем. И буду любить всегда. Я говорю это здесь, перед каждым из вас, потому что она заслуживает обещания, которое услышат все. А не очередного поступка, совершенного тайком, когда можно ничем не рисковать и ни за что не отвечать.

Насколько я мог судить, во всей толпе больше никто не дышал.

— И вот мое Осеннее обещание, — произнес я окончательно охрипшим голосом. — Я обещаю влюбляться в нее снова и снова, каждый день, до тех пор, пока она мне это позволит.

Целую секунду ничего не происходило. Казалось, весь фестиваль, все до единого, одновременно затаили дыхание в ожидании.

А затем толпа пришла в движение.

Никто не просил людей расступаться, но они словно по команде одновременно начали отходить в стороны. Будто заранее отрепетировали этот момент. Посреди толпы образовался широкий, ярко освещенный проход, по обе стороны которого выстроились гости.

А в самом его конце стояла Элизабет в своем прекрасном синем платье, прижав обе ладони ко рту.

Затем она опустила руки.

И направилась ко мне.

Она шла по этому проходу так, словно всю жизнь готовилась именно к этому мгновению. Сначала быстро, потом еще быстрее. Толпа перешептывалась, люди оборачивались ей вслед, кто-то тихонько присвистнул, а кто-то радостно расхохотался.

Я спустился по ступенькам беседки ей навстречу, потому что не смог бы простоять на месте ни секунды дольше, даже если бы от этого зависела моя жизнь.

Она ничего не сказала. Просто вцепилась обеими руками в лацканы моего пиджака, стиснув ткань так крепко, словно больше никогда не собиралась меня отпускать, и притянула к себе.

И я поцеловал ее.

Прямо там, перед всем городом, с наградной лентой через грудь, под сияющими огнями беседки, на глазах у всех наших соседей.

Где-то позади Джун уже держала телефон высоко над головой, стараясь поймать в кадр наш поцелуй, и в прямом эфире комментировала происходящее для нескольких тысяч незнакомцев, наблюдавших за нами со своих экранов:

— Я же говорила! ГОВОРИЛА! Господи, да я за всю жизнь больше никогда не сниму ничего настолько потрясающего!

Но ее восторженные вопли едва пробивались сквозь грохот крови в моих ушах.

Наш поцелуй был долгим и глубоким. Мы совершенно не торопились, хотя у нас имелись все причины поскорее скрыться от посторонних глаз. Ее пальцы скользнули в мои волосы, мои ладони легли ей на поясницу, и я притянул ее еще ближе, окончательно уничтожив последние сантиметры между нами.