Стоило присмотреться, и доказательства обнаруживались повсюду. Ее ботинки у задней двери, рядом с моими. Две кружки возле кофеварки: у ее любимой откололся кусочек ручки, но она упорно продолжала ею пользоваться, потому что никакая другая ей так не нравилась. Ее свитера, сложенные вперемешку с моими в комоде в каком-то совершенно непостижимом порядке, понятном исключительно ей. И ведь ничего из этого не произошло за один день. Все случилось так, как обычно и случаются хорошие вещи: постепенно, понемногу, настолько незаметно, что я даже не уловил тот самый момент, когда дом, в котором я жил один, превратился в наш общий.

— Я тут подумал, как давно ты на самом деле здесь живешь. — Я медленно провел ладонью вдоль ее позвоночника, размышляя вслух и постепенно подбираясь к тому, что собирался сказать. — Не официально, конечно. Но фактически. По-моему, уже довольно давно.

— Как минимум приличное время. — Она приподнялась на локте и посмотрела на меня. — Ты ведь не собираешься затевать серьезный разговор, пока я еще даже кофе не выпила?

— Никаких разговоров. Просто вот. — Я потянулся к прикроватной тумбочке, в ящике которой уже неприлично долго хранил одну вещь, и достал обыкновенный латунный ключ на простом металлическом кольце. Затем вложил его ей в ладонь. — Ты и так почти здесь живешь. Просто хочу, чтобы тебе больше не приходилось стучать.

Она долго смотрела на ключ, один раз перевернула его в пальцах, а когда снова подняла на меня глаза, они подозрительно блестели.

— Мэтью Хартфорд. — Ее голос стал невероятно нежным. — Ты только что вручил мне ключ от своего дома прямо в постели, в семь утра, с прической, за которую тебя вообще-то следует арестовать?

— Именно.

— Без торжественной речи? Без толпы зрителей?

— Торжественную речь ты уже получила. А это только для тебя. — Я сомкнул ее пальцы вокруг ключа и поцеловал костяшки. — Переезжай ко мне. По-настоящему. Официально.

— В таком случае у меня тоже кое-что для тебя есть. — Она выбралась из постели, совершенно не стесняясь своей наготы, и эта ее непринужденность по-прежнему поражала меня каждый раз. Через минуту Элизабет вернулась с небольшой плоской коробочкой, которую, должно быть, каким-то образом пронесла в дом незаметно для меня, поскольку я совершенно точно не видел, чтобы она ее прятала. — Я собиралась подарить тебе это на Рождество. Но раз уж ты решил начать обмен подарками пораньше, тогда… держи.

В коробочке лежал красный пластиковый бейджик, на котором красовались всего два слова.

МИСТЕР ТЫКВА

— Сделала на заказ, — пояснила она, внимательно наблюдая за моей реакцией. — Подумала, что у мужчины обязательно должно быть что-нибудь официальное, что он сможет приколоть на грудь, когда придет на работу проведать свою любимую.

— Я ни за что не надену это на людях.

— Еще как наденешь.

Я рассмеялся. По-настоящему, от души. Такие приступы смеха до сих пор немного удивляли меня тем, насколько легко теперь возникали. Я притянул ее обратно к себе на грудь, держа в одной руке ключ, а в другой — бейджик.

— Я люблю тебя, — произнес я, потому что мне ни разу не приходило в голову, будто эти слова можно повторять слишком часто.

— И я тебя люблю.

Она медленно поцеловала меня и снова уютно устроилась у меня на груди. За окном с ветки сорвалась еще одна горстка золотистых листьев и закружилась в холодном, залитом утренним солнцем воздухе. Но ни один из нас даже не пошевелился, чтобы посмотреть, куда они упадут, ведь ни в этом доме, ни во всей нашей жизни не существовало другого места, где нам хотелось бы оказаться сильнее, чем здесь, рядом друг с другом.

Эпилог

Элизабет

К декабрю я почти переселилась к Мэтту. Еще год назад я бы поставила приличную сумму на то, что подобного никогда не случится.

Все произошло так, как обычно и случаются самые прекрасные вещи: само собой, без громких заявлений и предварительных договоренностей. Сначала были совместные ужины. Потом ужины, которые затягивались настолько, что ехать домой становилось слишком поздно. Затем появилась моя зубная щетка в стаканчике возле его раковины, ящик комода, который он освободил для меня, даже не упомянув об этом, и резиновые сапоги у задней двери. А в какой-то момент я незаметно перестала воспринимать этот дом как его собственность и начала считать местом, куда возвращалась в конце каждого дня. Конечно, у меня по-прежнему оставалась комната в маленьком домике на ферме, мама жила через коридор, на кухонной столешнице стояли мои кофейные принадлежности, а воскресные утра неизменно принадлежали женщинам семейства Старлинг. Но теперь большинство ночей я проводила здесь, на Олдер-стрит, в квадратном белом доме с чересчур ухоженным двором.

Впрочем, долго оставаться таким ухоженным двору не пришлось, поскольку до него добрались мои руки.