— Хочу, чтобы все официально зафиксировали: сегодня разрыв между участниками оказался вовсе не маленьким. Более того, он получился настолько огромным, что это даже подозрительно! А значит, либо у жителей Свитбрайера превосходный вкус, либо офицер Хартфорд тайком проводил предвыборную кампанию. Лично я предпочитаю верить в первое, потому что второй вариант подразумевал бы, что он умеет веселиться. А мы все прекрасно знаем, что это еще не доказано!

На этот раз смех раздался еще громче.

Джун в последний раз взглянула на экран и выдержала паузу, растягивая интригу с мастерством, на которое была способна только она. При этом прекрасно осознавала, что ее телефон транслирует каждую секунду происходящего всем, кто сейчас смотрит прямой эфир.

— Мистером Тыквой Свитбрайера становится… — торжественно объявила она. — Офицер Мэттью Хартфорд!

Толпа взорвалась оглушительными криками.

Кто-то с такой силой хлопнул меня по спине, что я едва не потерял равновесие. Джуд пожал мне руку, выглядя совершенно искренне счастливым, несмотря на собственное поражение.

Я стоял под яркими огнями беседки, не вполне понимая, каким чудом мне до сих пор удается держаться на ногах. А Джун уже пересекала небольшую сцену, держа обеими руками широкую наградную ленту. Она надела ее мне через голову и аккуратно расправила на плече с такой уверенностью, словно занималась этим каждый год на протяжении всей жизни, а не впервые.

— Осеннее обещание, — тихо произнесла Джун, обращаясь только ко мне, и передала микрофон. — Ты знаешь традицию. Если хочешь что-то сказать нашему городу, сейчас самое время.

А затем добавила еще тише, с ухмылкой, которую ей так и не удалось скрыть за профессиональной улыбкой:

— Не упусти свой шанс, Хартфорд.

Я стоял под яркими огнями с наградной лентой через грудь и микрофоном в руке и несколько мгновений никак не мог поверить в реальность происходящего. Два месяца назад сестра записала меня на конкурс, надеясь хоть немного расшевелить человека, в которого я сам себя превратил, заперевшись в собственной скорлупе. Тогда я собирался всего лишь подписать какую-то бумажку и покончить с этим. А вместо этого стоял здесь, перед всем городом, и, представьте себе, оказался победителем. Сердце колотилось так, словно я только что пробежал через весь лабиринт, лицо горело под светом гирлянд, а перекинутая через грудь лента казалась до нелепого неуместной.

Но самое главное, я добрался сюда не самостоятельно. Эта мысль вдруг поразила меня среди всеобщего шума с такой силой, что затмила все остальное. Еще несколько месяцев назад меня ни за какие деньги не заставили бы выйти на эту сцену. И единственная причина, по которой я сейчас мог здесь стоять, заключалась в одной женщине. Женщине, которая вручила мне кастрюлю и стопку карточек с записями, а потом сидела напротив за столом и учила невозмутимого копа шутить, дурачиться и не бояться показывать себя окружающим. Она поверила, что я на это способен, задолго до того, как поверил я сам. Она проявляла ко мне такое терпение, какого прежде не проявлял никто. И где-то между конкурсом пирогов и сегодняшним вечером ее старания принесли плоды.

Она меня изменила.

Сейчас я стоял в ярком свете лишь потому, что Элизабет Старлинг всю осень терпеливо вытаскивала меня из темноты, в которой я так долго прятался.

Поэтому я принялся искать ее взглядом. Не обращая внимания на аплодисменты и свист, я всматривался в лица людей, которых всю свою сознательную жизнь поклялся защищать и которым ни разу не позволил по-настоящему приблизиться ко мне. Я искал единственное лицо, без которого все происходящее не имело бы ни малейшего смысла. Потому что, какие бы слова я сейчас ни произнес, на самом деле предназначались они только ей. И мне необходимо было знать, что она здесь и услышит их.

Ее темно-синее платье переливалось при каждом движении. Она смотрела прямо на меня, скрестив руки на груди, словно заранее готовилась к тому, что я собирался сотворить с этим микрофоном. И, глядя на нее, я понял, что у меня есть лишь одна попытка все исправить. Здесь, перед единственными свидетелями, чье мнение отныне будет иметь значение для нас обоих.

— Мне вручили микрофон, — начал я, — и, думаю, большинство из вас согласится, что исторически это никогда не приводило ни к чему хорошему.

По толпе прокатился смех, немного нервный, но теплый.

— Я не собираюсь стоять здесь и благодарить Старлингов за организацию этого праздника. Вы и без меня знаете, сколько они для нас делают и насколько замечательный фестиваль устраивают каждый год. Сегодня мне нужно сказать кое-что другое. И я намерен это сделать, даже если придется выставить себя полным идиотом перед каждым человеком, которому я хоть раз выписывал штраф за неправильную парковку.

Все это время я смотрел на нее. Не позволял себе отвести взгляд ни на секунду, даже когда посреди очередной фразы решимость едва меня не покинула.