— Расскажи мне про Бал урожая, — попросил я главным образом для того, чтобы дать ей немного времени. Я видел, чего ей стоило произнести вслух нечто настолько искреннее, и хотел перевести разговор на более легкую тему. — Все говорят о нем так, словно там намечается коронация. Что там вообще происходит?

Она фыркнула.

— Если бы ты знал, как все это организуется, от торжественности не осталось бы и следа. Это обычные танцы в амбаре, Мэтт. Очень хорошие танцы в амбаре, с освещением куда роскошнее, чем они заслуживают, и приглашенными поварами, но по сути это все те же танцы в амбаре, какие наш город устраивает каждую осень с незапамятных времен. И я готова подраться с любым, кто назовет это светским приемом.

— Джун называет это светским приемом.

— Джун хочет, чтобы все выглядело роскошно. Она даже конкурс по поеданию пирогов назвала гастрономическим турниром. Я ее обожаю, но она совершенно не права. — Элизабет оглянулась в сторону фермы, которая теперь скрывалась за гребнем холма и совершенно терялась в темноте. — Если честно, почти все будет проходить в амбаре. Все-таки конец октября, и я не собираюсь отдавать толпу гостей и стол с десертами на милость орегонской погоды. Если нам повезет, часть праздника проведем на улице. Вот, собственно, и весь план. — По ее лицу промелькнуло какое-то выражение, но я не успел его разгадать. — В этом году от той крыши будет зависеть очень многое. Так или иначе.

— Она выдержит.

— Очень на это надеюсь. Потому что сейчас слишком многое зависит от брезента и весьма оптимистичных инженерных расчетов.

Она произнесла это легко, словно пошутила, но за шуткой скрывалось нечто серьезное. Я уловил это и невольно отступил, не решившись спросить, что именно ее тревожит. Возможно, ответ уже лежал в моем пикапе, в папке с заявкой на грант. Но я упустил возможность рассказать ей об этом.

— Эй. — Я взял ее за плечи и повернул к себе. — Иди сюда.

Она послушно шагнула ко мне. Я взял ее за обе руки, успевшие замерзнуть на ночном воздухе, и прижал к своей груди, чтобы она сама почувствовала, что творится с моим сердцем по ее милости. С точки зрения общественной безопасности подобное сердцебиение уже представляло серьезную угрозу.

— Пообещай мне кое-что, — попросила она, прежде чем я успел заговорить.

— Все что угодно.

— Пообещай, что все это по-настоящему. — Ее пальцы крепче сжали мои. — Я знаю, что постоянно превращаю все в шутку. Наш контракт, мое «не вздумайте в меня влюбляться, офицер» и все остальное. Я прекрасно понимаю, что делаю. Но мне нужно одно обещание. Мне необходимо знать, что я не выдумала все это от одиночества и осеннего оптимизма. Что ты не собираешься... — Ее голос дрогнул, но она заставила себя продолжить, гордо вскинув подбородок. В тот момент она проявила куда больше храбрости, чем я когда-либо находил в себе перед лицом собственных страхов. — Что все это не закончится. Что между нами все по-настоящему и так будет и дальше, даже когда осень закончится и нам больше нечего будет планировать.

— Элизабет, посмотри на меня.

Она подняла глаза. Мы стояли словно на самом краю света, над раскинувшейся внизу долиной, усеянной огоньками, под огромным звездным небом.

— Ничто в моей жизни еще не казалось мне настолько настоящим, как то, что происходит между нами, — сказал я. — Я никогда и никого не хотел так, как хочу тебя. И я никуда не денусь. Ни когда закончится осень, ни когда ты станешь совершенно невыносимой, ни когда я замкнусь в себе, а ты не сможешь понять, что у меня на уме, и начнешь думать самое худшее. Особенно тогда. Ты ничего не выдумала. Все это по-настоящему. Я тебе обещаю. И намерен еще очень долго доказывать это своими поступками.

Она издала тихий звук, отдаленно напоминавший смешок, и уткнулась лбом мне в грудь. Я почувствовал, как она выдохнула, словно наконец позволила себе отпустить что-то, что уже давно держала внутри.

— Ладно, — пробормотала она мне в рубашку. — Ладно. Хорошо. Это... хорошо.

Она еще немного постояла, прижавшись к моей груди, а когда снова заговорила, ее голос был настолько тихим, что я едва расслышал слова.

— Я тебе верю. И именно это меня пугает. Я ведь действительно тебе верю.

— Вот и хорошо, — ответил я, поцеловав ее в макушку. — Тогда давай бояться вместе. Я тоже буду бояться, обещаю.

Она подняла на меня сияющие глаза, и выражение ее лица изменилось. Вся осторожность исчезла, уступив место неприкрытому желанию, такому же открытому и ясному, как звезды над ее плечом.

— Отведи меня в дом. Здесь холодно, а у меня осталось примерно шесть часов до того момента, когда придется снова изображать ответственного взрослого человека. И я намерена потратить каждую из этих шести часов на безрассудство и полное отсутствие сна.

— Шесть часов.

— Пошли. Время идет, Хартфорд!