— Свежий воздух организую, — ответил я таким хриплым голосом, что она снова рассмеялась. Я взял ее за руку и оторвал от стены, но вместо того, чтобы повести по коридору, направился в противоположную сторону — через темную кухню к задней двери. Там было кое-что, что мне хотелось ей показать. К тому же секунд тридцать на холодном ночном воздухе, пожалуй, оставались единственным способом спасти остатки наших принципов.

Мой задний двор заканчивался обрывом. Не сказать чтобы особенно высоким, метров девять, не больше. Трава сменялась камнями, за которыми начинался крутой темный склон, спускавшийся к деревьям и раскинувшейся за ними долине. Ночью с террасы открывался вид на всю эту бескрайнюю темноту, среди которой тут и там мерцали огоньки на крыльце и в окнах домов, словно несколько звезд по ошибке упали с неба и застряли на земле. Именно ради этого вида я и купил дом, согласившись мириться со всеми остальными его прелестями: электропроводкой времен администрации Никсона, крышей, на ремонт которой ушли все мои выходные за полгода, и кухней, которую я собственноручно разобрал и переделал за одну зиму. Просто за те деньги, что я заплатил, второго такого вида было не найти. И мне хватило ума разглядеть его прелесть, даже когда сам дом едва не разваливался.

Элизабет остановилась на краю мощеной камнем террасы, обхватила себя руками, защищаясь от холода, и долго смотрела вдаль.

— Ты купил дом под ремонт ради вида.

— Я купил настоящую развалюху ради вида. Ремонт шел в комплекте в качестве дополнительного развлечения.

— Здесь потрясающе, Мэтт. Сколько времени у тебя ушло?

— Года два, плюс-минус. Почти все делал сам, по вечерам и выходным. Покупал материалы по мере того, как появлялись деньги. — Я подошел к ней, обнял за плечи и притянул к себе, укрывая от ветра. — Никто не помогал мне выбирать дом. И никто не говорил, что я сошел с ума. Наверное, оно и к лучшему, потому что затея действительно была безумной. Просто мне настолько хотелось получить именно этот дом, что я был готов набраться терпения.

Она искоса посмотрела на меня в темноте.

— Знаешь, это действительно впечатляет. Купить развалюху, потому что сумел разглядеть, во что она может превратиться, а потом просто... взяться за дело. Самому. И заниматься этим два года.

— Да ничего особенного. Я просто знал, чего хочу, и был готов подождать.

Она легонько толкнула меня плечом и снова повернулась к мерцающим вдали огням.

— Мне нравится, что ты не просто мечтал об этом виде. Ты ради него потрудился. Дождался своего, вместо того чтобы искать легкий путь. — Она ненадолго замолчала, а когда заговорила снова, голос ее стал тише: — Я знаю не так уж много людей, которые на такое способны. Которые готовы ждать того, чего действительно хотят, вместо того чтобы хвататься за первое, что подвернется под руку.

— Ты ведь тоже многого ждала, причем очень долго, — заметил я. — Просто обычно ты настолько занята тем, что держишь все под контролем, что даже не замечаешь этого.

Она ответила не сразу. Пока мы разговаривали, долина под нами незаметно сменила цвет с темно-синего на черный. В окнах один за другим загорались огни, а из ущелья налетел порыв ветра, зашелестев сухой, словно бумажной, листвой огромного клена, росшего на границе моего участка. Еще с десяток листьев сорвались с ветвей и закружились, исчезая в темноте. Элизабет проводила их взглядом. Я почувствовал, как она притихла рядом со мной, погрузившись в какие-то мысли, а когда наконец заговорила, в ее голосе не осталось ни капли привычной наигранной веселости.

— Посмотри на это дерево. Уже наполовину голое. — Она указала на него движением подбородка. — Знаешь, почему я люблю осень?

— Расскажи.

— Все считают ее грустным временем года. Все это увядание. Опадающие листья, пустеющие сады, дни, которые с каждым разом становятся все короче. — Она медленно повернулась вокруг своей оси, опустив руки и запрокинув голову к совершенно темному небу, усыпанному звездами. — Но именно осенью мир становится прекраснее, чем когда-либо. В самом конце. Именно тогда, когда он отпускает все, что у него есть. — Она остановилась и посмотрела на меня. — Ты только что сказал то же самое, сам того не подозревая. Дождаться правильного завершения, вместо того чтобы хвататься за первое попавшееся. Мне кажется, в этом и заключается главный секрет осени. Умение отпускать вовсе не лишает нас великолепия. Иногда именно в этом и заключается вся красота. Самое смелое, что может сделать что угодно на свете, — завершить свой путь тогда, когда придет его время, а не позволять торопить себя или отнимать у себя что-то раньше срока.

— Никогда в жизни не слышал, чтобы кто-нибудь описывал это настолько красиво, — признался я.

Прозвучало, возможно, не слишком изящно, зато совершенно искренне. Ее глаза заблестели в темноте, и она отвернулась к долине, давая себе возможность справиться с нахлынувшими чувствами.