По полу прихожей тянулась ковровая дорожка, протертая посередине почти до основания, словно лесная тропинка, протоптанная оленями. Вдоль лестницы висели фотографии в совершенно разномастных рамках: школьные портреты и свадебные снимки за несколько десятилетий, а также один огромный портрет суровой супружеской пары, раскрашенный вручную. Я предположил, что это родители Айрис. Они взирали на меня со стены лестничного пролета так грозно, словно охраняли контрольно-пропускной пункт. В гостиной, примыкавшей к прихожей, тихонько потрескивала дровяная печь. Рядом стояло кресло, в котором до сих пор сохранилась глубокая вмятина от мужского тела. Готов был поставить на кон свой полицейский значок, что в этом кресле уже много лет никто не сидел. А на каждой свободной горизонтальной поверхности — каминной полке, буфете и даже пианино, о существовании которого меня никто не предупредил, — расположились целые маленькие музеи семейной истории. Наградные ленты с ярмарок. Банка со старыми одноцентовыми монетами. Детские поделки из глины, возраст которых определить было совершенно невозможно. Во всем доме пахло жарким и древесным дымом из печи, а под этими ароматами скрывался тот особенный запах старого дома, который согревали на протяжении множества зим. И он задел во мне что-то очень глубоко спрятанное, потому что в доме, где я вырос, вообще никогда ничем не пахло.

Никто и никогда не готовил подобный ужин специально к моему приходу. На протяжении всего моего детства ужин появлялся на столе, только если я сам об этом заботился. Я научился готовить, чтобы Бекка росла с уверенностью, что в нашем доме хоть кто-то отвечает за происходящее. А теперь в конце коридора находилась кухня, где вовсю кипела работа, где к моему приходу готовили настоящий семейный ужин, не жалея ни сил, ни стараний. И я еще даже куртку снять не успел.

— Ты напускаешь в дом холод, — донесся из кухни голос Айрис. — И хватит глазеть на мою прихожую. Иди уже сюда.

Кухня встретила меня ярким светом, теснотой и жаром. Хизер стояла у плиты с закатанными рукавами и с таким остервенением орудовала толкушкой в кастрюле с картошкой, словно та нанесла ей личное оскорбление. Она оглянулась через плечо, окинула меня быстрым оценивающим, но вполне доброжелательным взглядом и кивнула в сторону столешницы.

— Вино уже открыто. Сначала налей маме, иначе она обязательно припомнит это в своем тосте.

— Будет тост?

— Тост бывает всегда. Она их заранее репетирует.

— Ничего я не репетирую, — возразила Айрис, расставляя мои георгины в вазе с куда большим вниманием, чем позволила бы мне заметить, знай она, что я наблюдаю. — Я готовлюсь. В этом доме только один человек уважает подготовку, и сейчас он держит бутылку вина, так что... — Она махнула рукой в мою сторону.

Со второй попытки я нашел бокалы — Хизер сжалилась надо мной и незаметно указала взглядом на нужный шкафчик — и разлил вино, начав, разумеется, с Айрис.

В задней части дома хлопнула сетчатая дверь, и на кухню вместе с порывом холодного воздуха ворвалась Элизабет. Она уже наполовину сняла пальто, щеки пылали розовым после прогулки от маленького домика, а распущенные волосы рассыпались по воротнику. Одним взглядом она охватила всю кухню: мать у плиты, бабушку, восседающую во главе стола, и меня посреди всего этого семейного великолепия, с бутылкой вина в руке, словно я здесь родился и вырос. Улыбка постепенно озарила ее лицо, будто светильник на веранде, который медленно разгорается, наполняясь теплым светом.

— Ну надо же, — произнесла она. — Он все-таки переступил порог. Бабушка, ты не съела его прямо на веранде.

— Вечер еще только начинается, — отозвалась Айрис.

— Он принес георгины, — сообщила Хизер от плиты таким многозначительным тоном, что я совершенно не понял, что за ним скрывалось.

Элизабет замерла, так и не вытащив одну руку из рукава пальто. Посмотрела на вазу на столе. Затем на бабушку, которая с поразительно невинным видом разглядывала столовые приборы. И наконец на меня.

— Георгины, — повторила Элизабет.

— Флорист сказал, что они хорошо переносят холод, — объяснил я.

Потому что, судя по всему, никто не удосужился предупредить меня, что я каким-то образом оказался внутри чужой истории любви, причем каждая женщина на этой кухне знала нечто такое, о чем я понятия не имел.

— Они прекрасны.

Она наконец сняла пальто, нарочито медленно, не сводя с меня глаз. Выражение ее лица стало каким-то необычным, нежным, словно подсвеченным изнутри. Она пересекла кухню, обхватила мое лицо холодными ладонями и коротко поцеловала прямо на глазах у матери и бабушки.

— Повезло, — тихо произнесла она, словно окончательно разрешила какой-то давний спор с самой собой. — Или умеет слушать.

— Я так и сказала, — невиннейшим тоном заметила Айрис, обращаясь к своим столовым приборам.

— Клянусь, ты никогда не рассказывала мне про георгины, — рассмеялся я.

— Садитесь, — скомандовала Айрис. — Все до единого. Жаркое не собирается ждать, пока мужчины разберутся в своих недоумениях.

Некоторое время мы непринужденно болтали о фестивале, передавая друг другу новости так же легко, как блюдо с картошкой. Сколько билетов продано. Продержится ли хорошая погода. Будет ли в амбаре достаточно тепло для танцев, если ветер не утихнет. Разговор тек спокойно, словно река перед крутым поворотом, но я прекрасно понимал, что Айрис просто дает нам возможность освоиться за столом, прежде чем перейти к главному. Это было то самое чутье, которое подсказывает полицейскому, что обычная проверка документов вот-вот перерастет во что-то гораздо серьезнее. Впрочем, я не возражал. Мне самому достаточно часто приходилось проводить допросы, чтобы оценить подобную тактику. Правда, оказаться по другую сторону стола было совершенно иным опытом, особенно когда от результатов этого собеседования зависело, позволят ли тебе сохранить жизнь, о которой ты мечтаешь.

Однако первый вопрос задала Хизер. Хотя я готов был поставить на кон весь урожай фермы, что роли они распределили заранее.