— Это – мое, — он стонет. Его ладонь судорожно сжимается на другом моем бедре, а я тону. Не может быть, чтобы это должно было ощущаться именно так. Не может быть, чтобы так было всегда, а когда все это неизбежно закончится, я осталась с этим голодом внутри.

— Ты сейчас о нем думаешь? — шепчет он. Его язык скользит по складке у моего бедра, и я дрожу.

— Ниже, — шепчу я. — А потом скажу.

Он посмеивается.

Из коридора доносится радостный возглас, затем аплодисменты.

Мы оба замираем.

Тристан тяжело дышит мне в бедро. Мои ногти скребут его кожу головы. Под джинсами у него стоит, а у меня в животе пульсирует жар.

До нас доносятся новые звуки. Мне хочется плакать. И это все, что мне достанется? Десять минут в подсобке? Я ведь даже почти не успела к нему прикоснуться.

— Да к черту, — бормочет он, кажется, самому себе. Он лезет в карман, достает перманентный маркер и прижимает его к моей коже.

— Что ты делаешь?

Он встречается со мной взглядом – зрачки расширены под тяжелыми ресницами, мягкие губы решительно сжаты.

— Она – моя, — горячо повторяет он. Маркер легко скользит по коже, и мы оба смотрим, как чернила очерчивают круг вокруг одной из моих веснушек – той самой, которой только что касался его язык. Он соединяет веснушки, которые раньше мне даже не приходило в голову любить. Теперь приходит. Теперь я ими дорожу.

— Чувствую себя фанаткой из первого ряда, — я выдыхаю смешок. — Не хватает только твоего автографа.

Тристан ухмыляется.

Раздается грохот.

Я резко вскидываю голову.

Я вообще не должна этим заниматься. Реальность обрушивается на меня – холодная и отрезвляющая.

Тристан все еще пишет. Даже отсюда я вижу – свое имя.

Тристан Принц

Краунхейвен

Хартс-Хилл, Род-Айленд

Он выпрямляется во весь рост, по-прежнему возвышаясь надо мной, но не угрожающе – никогда не угрожающе, а именно так, как надо: от теплой стены его груди до клетки его рук и изгиба улыбки.

— Вряд ли я забуду, где ты живешь, Тристан.

— Сейчас ты вернешься к нему, — он на мгновение прижимается лбом к моему. — Но потом вернись ко мне, Кэти Бейли.

Пульс скачет в груди. Я не знаю, что это такое. Никогда раньше такого не чувствовала. Он тоже это чувствует? Я не смею надеяться.

Повисает тяжелая пауза. Тристан поднимает бретель моего платья обратно на плечо.

Раздается судорожный вздох. Я резко поворачиваю голову.

На нас таращатся две женщины – глаза широко раскрыты, телефоны уже в руках. Я инстинктивно задвигаю Тристана себе за спину.

— Он здесь! — кричит одна из них.

Следом появляется папарацци, вспышка ослепляет.

Адреналин просачивается в кровь. Я целовалась с Тристаном и полностью проигнорировала очевидные последствия того, что он вышел на сцену, и безумие в соцсетях вокруг поисков супруги.

Дура. Какая же я дура. Мне нужно вытащить его отсюда.

— Как вас зовут? — кричит папарацци.

Он не понимает, что я не кандидатка в супруги.

Они уже обступают нас, и я чувствую, как за моей спиной напрягается Тристан.

Я выставляю руку.

— Отойдите, пожалуйста.

Глаза папарацци вспыхивают узнаванием.

— Вы телохранительница.

Вспышка срабатывает раз, другой.

Одна из женщин тянется к Тристану, хватает его за локоть, проводит пальцами по руке. Я срываю ее ладонь.

Снова вспышка. Пользуясь секундным замешательством, я резко разворачиваюсь, толкаю Тристана вперед и бегу в ночь.

ГЛАВА 37Кэти

Мы вырываемся из теплого, пропахшего пивом воздуха бара в прохладную темноту за зданием. До машины идем молча. Я шагаю слишком быстро. Адреналин делает меня взвинченной, беспокойной и предельно сосредоточенной.

Как я могла это допустить? Как могла настолько потерять бдительность?

— Я поведу, — отрезаю я.

— Ты пила.

— Я не пьяна.

Мои шаги цок-цок-цок отдаются по бетону слишком громко в этих непрактичных туфлях.

— Кэти, — его ладонь ложится мне на руку. — Все нормально. Я не пил. Я поведу.

Я шумно выдыхаю, киваю, и мы забираемся в тихий салон машины. Никакой музыки, только рокот двигателя. Я быстро пишу Нур, потом Сету, сообщая, что мне нужно уехать, и долго извиняюсь за то, что бросила его.

— Ты в порядке?

Я вздрагиваю и смотрю на Тристана. Он барабанит пальцами по рулю, челюсть напряжена. Полные губы сжаты в тонкую линию.

— Это я должна тебя спрашивать.

Он качает головой.

— Прости. За сегодняшний вечер. За то, что пошел в такое место. За то, что соврал тебе.

— Все нормально.

Я знаю, почему он это сделал. Жить так, как живет он, тяжело.

— Нет, — его губы кривятся. — Я видел, на что способны такие фанаты. Я подверг тебя опасности.

Я не могу сдержать фырканье.

— С этим я и сама прекрасно справилась.

Пальцы сминают ткань платья. Я знаю, что должна сделать. Просто не хочу. Я расправляю плечи.

— Прости, Тристан. Сегодня я облажалась.

— Что?