Ее уверенность, ее верность и тихая честность. Она такая хорошая, такая светлая, такая драгоценная в мире, который ломает все драгоценное. Хочется завернуть ее в одеяло, унести домой и потребовать, чтобы она никогда, никогда меня не покидала.

Ладонь напрягается на прохладном металле.

— Блять.

Ей это нужно. Нужны свидания и мечты. Все это будет уводить ее все дальше и дальше от меня.

Кэти становится той женщиной, которой ей суждено быть, и кажется, меня не будет рядом, чтобы это увидеть.

Я выхожу из ее квартиры и быстрым напряженным шагом иду домой. Когда добираюсь, дышу тяжело, разочарование поднимается к горлу и давит на язык, точно так же, как каждый раз, когда я стою перед советом директоров. Меня недостаточно, и никто не знает этого лучше меня.

Я срываю рубашку, но тесно мне в собственной коже, а не в одежде.

Прежде чем успеваю передумать, натягиваю черные джинсы, черную футболку и черные ботинки, затем надеваю бейсболку.

Кэти это нужно. А мне нужно разобраться с собой, прежде чем я сделаю что-нибудь безумное, вроде того, чтобы запереть ее в центре безопасности, лишь бы у нее не появился парень.

Не будь эгоистом, Тристан.

Это плохо, но лучше другого варианта. Как уже столько раз в прошлом, я бегу.

ГЛАВА 34Кэти

После одного напитка в баре отеля – я ограничиваюсь диетической колой – Сет предлагает заглянуть на потрясающий вечер открытого микрофона. Я говорю ему, что «потрясающий» и «вечер открытого микрофона» не должны употребляться в одном предложении.

К бару мы подходим около девяти вечера. Это уютное здание, обшитое серой дранкой, с металлической дверью, сплошь заклеенной стикерами. Даже отсюда слышно, как пульсирует музыка. Сет вскидывает обе брови, а потом распахивает дверь.

На нас обрушивается горячий, пропахший пивом шум. Музыка здесь почти осязаемая. Из прохладной июньской ночи я шагаю в густую влажную темноту. Вдыхаю и улыбаюсь Сету. Здесь пьют шоты и нарываются на неприятности, а я никогда такого не делала, но, может, пора начать. Может, даже буду целоваться с Сетом прямо на танцполе.

Вспышкой проносится воспоминание о том, как хорошо Тристан меня целовал, но я отталкиваю его. Сейчас я не хочу думать о Тристане.

Мужчина на сцене напевает о том, как надеется не влюбиться в человека, о котором поет. Я уже почти говорю Сету, что хочу чего-нибудь покрепче, но не успеваю: исполнитель доигрывает последние аккорды и негромко произносит:

— Спасибо.

Я замираю в полушаге от бара, где Сет заказывает нам выпивку, а потом медленно разворачиваюсь; на каблуках это движение получается приятно четким. Я знаю этот голос. Мой взгляд находит мужчину на маленькой сцене под единственным прожектором. Бейсболка низко надвинута на глаза, а одежду на нем я видела ровно один раз: выцветшие джинсы, черная футболка и черные ботинки. Я не вижу его глаз, но вижу изгиб губ, очерченную тенью линию челюсти и знакомый разворот широких плеч.

Когда он поднимает взгляд на толпу, меня он не замечает – мы с Сетом затерялись в глубине зала. Но я вижу его.

Тристан, мать его, Принц.

ГЛАВА 35Тристан

Мне хорошо. Я уже несколько недель не играл перед публикой. Я успел забыть, насколько свободным чувствую себя, когда играю. Особенно когда свет со сцены размывает лица передо мной и я знаю, что здесь никто не узнает меня с первого взгляда. Я выбираю вечера открытого микрофона, захудалые бары и места, куда ни один человек, хоть раз слышавший о семье Принц, не сунулся бы и под страхом смерти.

Этим людям плевать. Я улыбаюсь, подмигиваю и говорю толпе, что следующая песня будет последней, и чувствую, что им весело. Я лучше, чем они ожидали, и да, я знаю, что половину работы за меня делает внешность, но им хорошо, потому что хорошо мне, и это кайф, с которым ничто не сравнится.

Просто. Без сложностей. Радость. Музыка ради музыки. Хоть раз я не я – и делаю людей счастливыми.

Каждый раз, выходя на сцену, я чувствую, будто могу летать. Я беру первые аккорды песни, которую написал сам. Я всегда играю ее последней, после хитов – Тома Уэйтса и Джека Джонсона. Сначала играю то, что они любят, разогреваю их, а потом исполняю что-то свое, не зная наверняка, понравится ли им.

— Под эту можно танцевать, — говорю я с полуулыбкой. — Я люблю танцевать.

Я играю несколько тактов, подогревая их интерес, чувствуя, что публика у меня в руках.

Мне хочется расчувствоваться и сказать им, что я делаю это все ради них, этих безликих незнакомцев, но это было бы ложью, потому что отчасти я делаю это ради себя.

— Найдите себе партнера. Притяните его ближе.

Толпа приходит в движение, пока я играю вступление.

— Когда я один, я думаю. О девушке, которую встретил, когда был моложе.

Я позволяю словам повиснуть в воздухе, нагнетая ожидание, и тут краем глаза замечаю движение. Кто-то выходит в центр зала. Пара.

У меня проваливается желудок, хотя пальцы продолжают играть ноты без всякого участия мозга.

А вот слова песни превращаются в огромное белое пятно.